Грезы

Грезы

С первых же совместных лет с Клодом я начала перелистывать страницы своей жизни. В свою активную взрослую жизнь я внесла испробованный метод, которым пользовалась в детстве, когда ждала чего-то; я взяла за обыкновение прерывать течение моих будней непременными очень подробными дневными грезами. Они так хорошо поддерживают мое душевное равновесие, что я, например, убеждена — моя неспособность научиться водить машину связана именно с подсознательным стремлением отвести этим снам-грезам то свободное время, которое уходит на поездки в общественном транспорте. Пассивное, безынициативное тело так же отступает на задний план, как и в момент сна, и, наблюдая размытые изображения самих себя, мы зачастую выбираем для своего тела гораздо более удобное положение, которое контролируется легче, чем во время ночных снов. Кто, например, пробуждаясь от приснившегося кошмара, не пытался задержать его, чтобы оставшееся от него гнетущее впечатление было перекрыто хэппи-эндом уже сознательного или полусознательного сновидения? Все, кто вместе со мной разделяют эту склонность, знают, как полезно из вагона надземного метро заглядывать в открытые окна, беззастенчиво являющие нам кадры интимной жизни, скользить взглядом по фасадам со скрытой изнанкой, проезжая на машине через провинциальный городок, прислушиваться к разговорам соседей по купе, притворяясь спящим. И хотя эти сцены мгновенны и столь же фрагментарны, как и суждения наших попутчиков, нам все равно приоткрывается крохотная частица нашего собственного естества и, подобно бесстыдным телекамерам (хотя мы и не верим, что ими манипулирует оператор), проникает в парижскую квартиру, в провинциальное жилище, в запутанные семейные отношения, обсуждаемые тут же, на соседней скамейке. Тот, кто видит сны, как бы расщепляет свою жизнь. Мир разворачивает перед его взором такое количество образов — как привлекательных, так и опасно странных, — что ему хочется отразить их все или сохранить на будущее, то есть углубить и обогатить. Случайно увиденная сцена заставляет его прожить несколько секунд в чужой квартире, в чужом жилище, хотя они могут абсолютно не соответствовать его вкусу; «Я разделяю жизнь этой семьи», — с удовольствием представляет он себе, с некоторой дрожью, если в спорах, которые там ведутся, звучат такие оценки, каких он всегда упорно избегал. Родители ребенка, видящего сны, в какой-то степени имеют основания опасаться, что он вырастет слабохарактерным, ведь принято говорить — «цельность характера», а тот, кто видит сны, любит перевоплощаться в разных людей, проживать разные жизни, многие из которых не более насыщенны и долговечны, чем комок пыли, подгоняемый порывом ветра к входной двери. И наоборот, неправильно полагать, что тот, кто видит сны, бежит от реальности, поскольку зачастую эти другие жизни вызывают в нем чувство сопереживания.

Само собой разумеется, что некоторые сны бывают эротическими, я погружалась в них еще до того, как узнала, в чем заключается половой акт, поскольку в то время считала, что половой акт — это когда целуются в губы и трогают грудь. Возможно, моя предрасположенность к снам и мастурбации как-то связаны между собой. С самого юного возраста, занимаясь мастурбацией, я обычно предавалась долгим и весьма изощренным фантасмагориям. Они периодически повторялись, иногда даже в течение нескольких лет, постепенно усложнялись и разветвлялись наподобие бесконечных романов с продолжением, сюжет которых пишется наудачу, в зависимости от того, что придет в голову авторам. Без этих фантазмов я не могла достичь оргазма. Однако не все эротические сны подчинены мастурбации.

Главные действующие лица порнофильмов, прокручиваемых у меня в голове, уже были наделены моральными и физическими свойствами — сложными и стереотипными одновременно, и при этом весьма разнообразными. Внутри отдельных категорий соседствовали жадный хозяин бара или клуба, очень занятой деловой человек, компания молодых бездельников, иностранец, прибегающий к непристойному жаргону на непонятном мне языке, и т. д. Я включала в игру персонажей всех возрастов и разнообразных физических типов. Иногда, очень редко, они принимали обличье реальных мужчин из моего окружения или тех, с кем я случайно сталкивалась, но только не кинозвезд, от которых я млела в подростковом возрасте. Если и прослеживаются аналогии между обстоятельствами и событиями моей реальной жизни и сложными порождениями моего воображения, то воображение, как это ни удивительно, предвосхищало реальность или предсказывало ее, и напротив, ни мои спутники жизни, ни мои друзья, ни случайные связи никогда не проникали в эти сны. Один такой фантазм-мастурбация представлял собой инцест. Легко представить себе, что в этом случае табу бывает достаточно сильным, и я помню, что заменила фигуру отца другим телом-трансформером, совсем не похожим на него. Дошло до того, что я запрещала себе использовать облик случайно встреченных на улице незнакомцев. Разумеется, я не могла моделировать свои персонажи иначе, чем исходя из физических черт реально существующих людей, подмеченных то там, то тут, но эти ссылки либо не заслуживают внимания, либо почти незаметны, либо подсознательны. Отождествление с каким-то конкретным человеком не допускалось. Когда мне случалось испытать сильное и неприкрытое влечение к какому-то мужчине и когда это желание не могло так или иначе быть немедленно удовлетворено или было в принципе неосуществимо, я все-таки компенсировала разочарование фантазмами. Удивительный вывод: пространство моих снов столь герметично, столь закрыто для лиц, имеющих, на мой взгляд, черты сходства с реальными людьми, что, хотя я и могла без лишних колебаний, если представлялась наконец такая возможность, впустить того или иного человека в интимный круг моей реальной сексуальной жизни, все равно он по-прежнему оставался за пределами моих эротических фантазий. Я могу вообразить всевозможные сцены, где вижу себя в обществе этого человека: у нас свидание, я сочиняю наш диалог, но на этом интрига заканчивается, не дойдя до сладострастных слов или эротических жестов. Я не способна устранить препятствие или запрет, поставленные передо мной реальностью, и черпать удовольствие в их преодолении, совершаемом мысленно. Дабы пуститься во все тяжкие, я должна была приостановить свои сексуальные фантазии, и возможно, свирепый капитан, которому я в ту минуту передавала штурвал, не допустил бы, чтобы под воздействием минутной слабости среди членов его экипажа возникло бы знакомое ему лицо, напоминая о правилах, установленных на суше.

Многие встречи, состоявшиеся во время моей любовной и сексуальной жизни, вписываются в конкретные категории при перелистывании страниц реальности и сновидений. Может быть, это происходит именно потому, что напластования снов чередуются со слоями жизни, уплотняя ее, но не смешиваясь с нею, и сама жизнь в конце концов превращается в многослойную материю. Мне повезло, что в моей жизни почти сразу же появилась основная направляющая — моя работа, с одной стороны, главным образом, в журнале «Ар пресс», цели которого мне всегда были ясны, а с другой стороны — упрочнявшая ее совместная жизнь с Клодом, которой ничто не угрожало, поскольку в начале нашей профессиональной деятельности мы были солидарны, не ограничивая при этом сексуальную свободу друг друга. Также долгие годы, следуя этой направляющей, я параллельно проживала отрезки чужих жизней, многие из которых соответствовали длительным и серьезным отношениям. Я пишу «жизни», а не «приключения», потому что всем этим отношениям были присущи ритм, правила и специфические ритуалы. Благодаря им я, словно актриса, получила еще больше возможностей выходить на новую сцену, использовать разнообразные стили: я примыкала то к богемной, то к буржуазной компании или становилась просто любовницей, в зависимости от статуса, присвоенного мне тем, при ком я тогда состояла, от друзей, с которыми он меня знакомил, от ресторанов, куда он водил меня ужинать, от развлечений и работы, — всего того, ради чего мы встречались. Эти параллельные жизни, для которых второстепенные детали не имеют значения — так обычно бывает, когда партнеры проводят вместе лишь часть времени, например при легких адюльтерах, — увлекали меня подобно снам; они соединяли грезы и действительность: придавали устойчивость выдуманным образам, но не были шероховатыми, как грубая реальность. Благодаря им я посетила разные страны, проникала в различную среду, встречала известных людей или даже ночевала в различных домах, носила разные платья, развлекалась — вряд ли я смогла бы даже смутно увидеть это в своих снах. И неважно, что все эти привилегии не соответствовали образу моей постоянной жизни. Обычно я была достаточно равнодушна к социальным различиям, и если мне доводилось отведать овощей в роскошном отеле Мулен де Мужен, то это вовсе не значило, что я не буду с аппетитом есть кускус в первой же попавшейся забегаловке; или если я участвовала в групповом сексе в седьмом округе Парижа, это вовсе не значило, что я чувствовала себя посторонней на деревенском свадебном обеде в далекой Умбрии. Тот, кто видит сны, накапливает лишь нематериальные ценности и не придает большого значения тому, что объект его сна, материализовавшись по воле случая, снова возвращается в свое нематериальное состояние в форме воспоминания. По крайней мере, он не сомневается в обратимости этого процесса.

В течение шести лет совместной жизни с Клодом мне удавалось сохранять тесные отношения с Жаком, потом я бросила Клода и ушла сначала к подруге, приютившей меня, потом почти три года жила одна, и наконец переселилась к Жаку, с которым мы вместе и по сей день. Получалось так, что постоянные конфликты между мной и Клодом касались нашего видения будущего «Ар пресс», в результате дошло до того, что в один прекрасный день я решилась и забрала свою одежду из большого шкафа в спальне. Когда внезапно с проторенного пути мы сворачиваем на дорогу, скрытую в тумане, наверное, нашу решимость укрепляет то, что, как при анестезии, мы не чувствуем боли; когда теперь я снова вижу эту одежду, разбросанную на кровати, словно я собираюсь в путешествие, я никак не могу восстановить волновавшие меня в ту минуту эмоции.

Неужели великие романы XIX века, которые я читала в раннем детстве, смогли нивелировать влияние книг, питающих девочек надеждой встретить прекрасного принца, или любовных историй в романах с продолжением, напечатанных в журналах, которые покупала моя мать? Эти великие романы переносили меня в общество, где, как в старину или как у некоторых народов далекого прошлого, описанных этнологами, брак больше не ассоциировался с деньгами, и теперь мы напрасно делаем вид, будто удивлены этим, словно их ценности отличны от наших. Неужели моя природа так проста, даже, можно сказать, примитивна? Неужели мне по-прежнему кажется, что основные человеческие потребности — бегство от одиночества, умение наслаждаться, не испытывая при этом стыда или вины, а также умение жертвовать собственным удовольствием ради любви не к себе, а к другому — не связаны между собой? Я не надеялась, что смогу ощутить их сполна с одним партнером, я этого не искала и не мечтала об этом. Поскольку в тот период анархии не существовало секретов, нужно заметить, что время от времени близкие спрашивали меня, на каких условиях строятся мои отношения с партнерами, или выражали удивление, что оба партнера согласны на них, в частности Клод, с которым я тогда жила, или Жак, который вообще был холостяком. Ответа не существовало, потому что я не могла даже задаться этим вопросом. Если мои другие жизни и не были окружены тайной, то они, по крайней мере, были разделены. Я проходила сквозь виртуальные перегородки, которые сама же и воздвигла между этими жизнями, как Фантомас проходил сквозь стены домов, как герой из научной фантастики проходит сквозь время: если я проносила с собой частицы одного мира, о котором не могла рассказать в другом, то не предполагалось, чтобы те, с кем я общалась, знали про эти другие миры, откуда я приходила, и напоминали бы мне о них помимо моего желания. Я не понимала, как это происходит. В действительности, я сама по наивности старалась ничего не видеть. Вот почему эта вторая жизнь частично была жизнью во сне.

Я больше не старалась заглянуть за ограду других садов, где мои друзья-любовники наслаждались плодами своей любовной жизни. Я говорила о том, как в моих отношениях с Клодом возникла ревность. Она дождалась своего часа. Я прекрасно знала, что мои любовники встречаются с другими женщинами, имеют параллельные связи, а кто-то даже женат. С некоторыми из их женщин я поддерживала дружбу или по вседозволенности могла даже иметь с ними сексуальные отношения. Я никогда не испытывала никаких чувств ни к одной из них. Из всех моих связей только в отношениях с женщинами полностью отсутствовала привязанность и ощущение морального комфорта: я испытываю нечто похожее, когда иногда приходится вести разговор на абсолютно не интересующую меня тему. Мне кажется, я заранее отказала этим женщинам в праве на существование. Это не значит, что они лишены индивидуальности, но когда я пыталась их вспомнить, то возникали какие-то второстепенные персонажи, которые только проходили по сцене. Я воображала себе эту площадку, размещая актеров по своему усмотрению, и вопреки тому, что я прекрасно знала, женат мой друг или нет и насколько привязан к другой своей любовнице, наши с ним отношения, которые я представляла себе в несколько искаженном виде, тем не менее оказывались на авансцене. Поскольку ни одна из связей не была для меня главной, я, разумеется, не считала, что от нее зависит вся моя жизнь, а потому ни один из романов моего партнера не мог стать серьезным препятствием, из-за которого я осталась бы за кулисами. Если бы от меня потребовали объяснений всему этому, возможно, я не побоялась бы утверждать, что сохраняла свое привилегированное положение, считая его незыблемым, в какой-то мере за счет того, что везде успевала. Я могла бы аргументировать это и тем, что мне уделяли больше внимания, поскольку знали, что я в любой момент могу исчезнуть, что, возможно, в мыслях я уже далеко. С тех пор я поняла, что существует такая форма эгоцентризма, которая, как это ни парадоксально, зависит не от зацикленности на объекте страсти или на закреплении его образа в твоем сознании, а, скорее, наоборот — от возможности его исчезновения, его распыления.

Мне не приходилось иметь дело с мужчинами, которые были бы более скрытны, чем я сама, в отношении их сексуальной жизни. Только один из них составлял исключение. Жак. Он редко и осторожно допускал намеки на отношения с другими женщинами, и было понятно, что я не собираюсь задавать ему вопросы. Ореол таинственности, окутывавший эту сторону его жизни, по контрасту с моим окружением, занимавшимся этим почти что открыто, был еще более заметен, поскольку чувство, удерживавшее меня возле Жака, приняло особый характер и вызывало у меня иные реакции. С первых же лет нашего союза три или четыре раза я испытала ревность. Ревность эта была иной природы, чем та, что вызывала у меня приступы ярости к Клоду. И хотя это дело прошлого и память моя прекрасно разложила все по полочкам, я абсолютно убеждена, что я никогда не опасалась соперничества ни с более красивой, ни с более, чем я, изощренной в сексе. Я была оскорблена вторжением самозванки; та, которую я очень быстро низвела бы до положения тени, проявись ее существование постепенно в наших разговорах или столкнись я с ней где-то на вечеринке, своим внезапным появлением неожиданно выбила почву у меня из-под ног. Я тысячу раз попадала в подобную нелепую ситуацию, усугубленную тем, что, ответив на улыбку или поцелуй, посланный издали другом, я вдруг понимала, что они адресованы другой, стоящей у меня за спиной. Так немедленно начинаешь осознавать, что, во-первых, ты не единственная, с кем его соединяют дружеские узы, а во-вторых, что он просто не видит тебя и уже почти отошел в сторону.

Как-то рано утром я нахожусь одна в студии Жака, который, должно быть, ушел на работу. Я сижу за столом, яркий свет, льющийся из стеклянной двери, озаряет стол и меня с ног до головы, я пишу ему письмо, пребывая в состоянии бешеной ревности. Сегодня я уже забыла, откуда мне стало известно, что к Жаку в студию регулярно приходит другая женщина. Но я до сих пор помню, как я поступила, чтобы отвоевать отнятое пространство и водворить там свой образ женщины-победительницы. Незадолго до этого Жак обжег себе руки и несколько недель не мог ничего делать из-за повязок. Поэтому мы приспособились трахаться, когда он лежал на спине, а я двигалась на нем вверх-вниз. Мне нравилась эта поза, а также ощущения, когда шершавые бинты касались моих бедер. Письмо, в котором я сравнивала себя с Эйфелевой башней, раскорячившейся над его телом, закрепляло мои права на эту позицию. Самосознание может проявить в этот момент двойственность, когда, не обманываясь относительно некоторых черт характера или поведения, которые мы достаточно упорно демонстрируем, мы все же остаемся слепы по отношению к чувствам, которые пытаемся таким образом подавить. Я думаю, что довольно рано обрела проницательность, отдавая себе отчет в том, что если я придаю такое первостепенное значение сексуальной стороне жизни, то только потому, что пристрастилась к ней, как к болеутоляющим, — они не только снимают боль, но вызывают состояние эйфории; однако я не смогла бы локализовать источник боли. Раздвоение происходит автоматически и тщательно отработано, поскольку я привыкла разыгрывать перед собой небольшие спектакли: пока я писала письмо, я сама возбуждалась от своих совокупительных фраз и одновременно воспринимала себя как символ сексуальной революции. Я даже принялась философствовать; в почти непрерывном диалоге с фантомом, воплощающим часть моей личности и беспрестанно что-то от меня требующим, я объясняю, что другие жизненные ценности не имеют большого значения, если в этом ты готов следовать до конца за своими фантазмами. Взгляд, направленный на самое себя, обязательно предполагает отстранение. Впрочем, в такой момент отстранение не является отстранением критического сознания, которое, отступая назад, обращается против какой-то части самого себя, судит ее или, по крайней мере, иронизирует на ее счет; наоборот, это сознание проективное, отделяющее от себя нечто вроде клона, которого оно стремилось создать. Понятно ли будет, если я скажу, что принимала участие в изготовлении этого клона, то есть участвовала в процессе, противоположном его уничтожению, и даже если этот процесс носит несколько искусственный характер, я, тем не менее, не могла попасть под обаяние данного артефакта? Потребовалось, чтобы часть, отторгнутая от моего сознания, отождествилась с личностью победителя, с какой-нибудь Жанной д’Арк, движущейся к шпилю Реймсского собора, где вознесется (а почему бы и нет) наподобие Эйфелевой башни, поскольку другая часть, та, которую я не могла подробно рассмотреть и, более того, с которой смогла поговорить лишь много позже (ибо внутренний взгляд, как и обычный, фиксирует увиденное гораздо раньше, чем мы можем его сформулировать), натыкалась на мебель в крошечной квартире, где сочинялось это письмо и выстраивалось данное умозаключение. Внезапно потребовалось отвести место для троих, и даже больше: нужно было впустить сюда еще и незнакомца, того, кто прежде казался мне воплощением искренности, — Жака. Отвечая на мое письмо, он не стал прибегать к метафорам. Он спросил меня, не случалось ли мне задуматься над тем, как он справлялся с тысячей мелких бытовых дел, пока у него бездействовали руки, ведь я никогда не проводила у него больше нескольких часов.

После того как я разошлась с Клодом, я несколько недель жила у подруги в уютной мансарде — превосходная декорация к фильму Трюффо о двух эмансипированных героинях, регулярно получая все более настойчивые послания от Жака. Они приходили по одному или по два в день, иногда по почте, иногда их просто бросали в мой почтовый ящик. И хотя в силу профессии мне приходит много писем, я всегда открываю корреспонденцию — даже сегодня — с плохо скрытым нетерпением, с каким получаю самые что ни на есть скромные подарки, потому что это сюрприз, потому что слегка по-детски я допускаю, что незнакомые предметы или послания способны содержать в себе столько неожиданного, что абсолютно невозможно угадать это заранее, исходя из собственных упований или чаяний. Подарок может какое-то время сохранять скрытые в нем волшебные возможности, и я никогда сразу не отказываюсь от желания воспользоваться этой бесполезной безделушкой, как и от надежды принять присланное приглашение, хотя знаю, что у меня уже довольно плотное расписание, но все равно, пусть оба они будут возможностью слегка ускорить ритм моей жизни; и напротив, когда я читала письма Жака — его мгновенную и странную реакцию, выраженную письменно, на телефонный звонок или на наш вчерашний разговор за обедом, — мой ум, увы, тут же затуманивался.

Я их читала, не отрываясь. Я их совсем не перечитывала или перечитывала очень редко. И все же я сохранила их все до одного. Я читала их в смятении. Мой взгляд метался по странице, я барахталась среди слов, ставших непроницаемыми. Я бы вела себя так же, если бы на меня неожиданно напали в темноте, а я наугад, на ощупь, пытаясь ухватить руку, рукав, край одежды нападавшего, в результате осталась бы ни с чем. В тот период я надеялась, что отныне смогу наслаждаться еще большей свободой перемещения в моем сексуальном кочевничестве, не сомневаясь, что в результате буду проводить гораздо больше времени с Жаком. Он же, скорее, наблюдал, как я становлюсь стрелочником, готовящимся управлять разветвленной железнодорожной сетью, и объявил мне, что не согласен на сцепки. Его, например, злило мое предложение — вместе с одним из моих приятелей-художников арендовать большой чердак: он мог бы устроить свою мастерскую на одной половине, а мы с Жаком жили бы на другой. Жак называл извращением наивные рассуждения той, в чьем сознании фантазмы соседствовали с реальностью.

Я не отождествляла любовь с сексуальным удовольствием; я также не считала, что удовольствие — это что-то единое и неделимое. Поскольку я всегда имела несколько связей одновременно, мне никогда не приходило в голову измерять интенсивность удовольствия в общении с каждым из друзей, и если кто-то из них не любил делать то, что нравилось мне, я ни за что не стала бы от него этого требовать. Я прекрасно понимала, что удовольствие, которое испытываешь с одним мужчиной, не обязательно повторится с другим, который, как раз наоборот, может открыть для тебя нечто неизведанное. Я, например, совершенно уверена: тот, кто мог предложить более широкий, более богатый опыт, в действительности тормозил развитие моей чувственности. С этой точки зрения, у меня ушло больше времени на то, чтобы познать самое себя. Неизбежным следствием «перелистывания страниц своей жизни», как я это называла, была огранка моего либидо. В течение долгого времени из любезности, из желания понравиться, из любопытства и по другим причинам, которые не ограничивались погоней за удовольствием, я охотно откликалась на желания своих партнеров и наугад и наудачу удовлетворяла собственное. Переходя от тела к телу, из одной эротической вселенной в другую, я по-разному формировала свою сексуальную индивидуальность и развивала собственные реакции. Когда вкусы моего партнера в выборе позы, приема, специфической игры находили во мне отклик, я старалась довести все до апогея — но могла тут же это забыть при общении с другим. Такова способность, присущая многим женщинам, которые компенсируют свое природное отсутствие инициативы огромными, почти неограниченными возможностями собственного тела. Разница заключается в том, что я чаще, чем другие, меняла партнеров. И напротив, наподобие некоторых эротоманов, у которых подход к получению удовольствия оставляет примерно столько же места для импровизации, как монастырские правила, я, столь постоянная в совместной жизни, в дружбе, в работе, в интеллектуальных привязанностях, была весьма непостоянна в сексе.

Я не смогла бы точно определить момент, когда можно было бы с уверенностью утверждать, что мое тело отделилось от моего существа. Самое глубокое осознание этого произошло во время написания и публикации «Сексуальной жизни Катрин М.». Успех книги еще больше подчеркнул этот феномен. Любой писательский труд уничтожает объективность. А в данном случае предполагалось осветить максимальное количество эротических ситуаций и ощущений, через которые прошло мое тело. Книга вызвала бесчисленные отклики. Таким образом, тело Катрин М., описанное и прокомментированное, перестало принадлежать мне одной. Но еще до того, как я приступила к проекту книги и для этого стала выуживать в памяти сцены, которые там описаны, потребовалось, чтобы мой взгляд изнутри превратился в как бы взгляд извне. Как правило, этот предполагаемый взгляд извне является опосредованным; он проходит через восприятие другого человека, независимо от того, присутствует тот или нет. Психологическая цепь очень короткая, обычно неосознанная, но если я «смотрю» на саму себя, лежащую голой здесь, в этой комнате, я наверняка представляю себе то, что видит тот, кто смотрит на меня, или то, что он увидел бы, будь он рядом. В этом случае разве мысленно представленный мною образ моего тела и поза, которую я, возможно, пытаюсь придать ему в соответствии с этим образом, — не являются ли они в значительной степени отражением того, что создано воображением другого? Когда человека обвиняют в нарциссизме, чаще всего подтрунивают над его уверенностью, будто он наделен столь прекрасным телом, что его долг — лишь сохранять это тело в наилучшем виде и подчеркивать его красоту, не более того. Это примитивная мысль. Одинокий Нарцисс, устремляющий взгляд на собственное отражение, существует лишь в легенде. Самый распространенный вид нарциссизма, как мне кажется, опровергает мой, более скромный нарциссизм и охотно подчиняется законам реальности… По образцу большинства моих собратьев по эгоизму я знаю, что моя привлекательность — понятие непостоянное, и оценка моей внешности во многом зависит от точки зрения, с которой эта внешность рассматривается. Впрочем, точку зрения или точки зрения определяем не мы.

Пусть я рассматриваю свою физическую оболочку как своего рода компромисс между идеалом, который я неизбежно создала себе в детстве и особенно в юности, пришедшей ему на смену хрупкой марионеткой из моих взрослых снов и калейдоскопом, составленным из отражений в зеркале, чужих взглядов, фотографий; все это, наверное, способствовало тому, что в сексуальных отношениях я легко приспосабливалась к партнеру, но эта легкость только подчеркивает неоднородность образа. Эта, пусть и не выраженная словами, но тем не менее достаточно твердая уверенность в том, что мое тело свободно в перемещении и существует как бы отдельно от моего внутреннего я — о котором мы наверняка имеем неправильное представление, хотя и придерживаемся его, — именно эта уверенность, что тело хранит в себе нашу истинную сущность, порождала непостоянство, которое я проявляла в течение первых десятилетий своей сексуальной жизни. Точнее, я бы сказала, что ощущала в своем распоряжении два тела. В одном теле я обитала или, скорее, подобно моллюску, носила его за собой как раковину, так и не научившись правильно оценивать его местонахождение в пространстве (я не вожу машину, не плаваю, боюсь спускаться в темноте по лестнице, все время подворачиваю ноги), и при этом я должна была как можно полнее удовлетворить его требования и нужды, облегчить его муки и страдания. Его запах удивлял меня, а если, засыпая, я утыкалась головой в свою руку или же дотрагивалась до каких-то потаенных уголков, которых не касаешься бессознательно — внутренней стороны бедер, изгиба ягодиц, — то мне казалось, что они принадлежат кому-то другому. Это тело было какой-то довольно неудобной массой, которую я могла по достоинству оценить лишь с некоторого отдаления: отпечаток, оставленный на смятой простыне, опустевшее место, куда я возвращаюсь под каким-то предлогом — сожалея, что ушла, или боясь что-нибудь там забыть. Впрочем, я спрашиваю себя, не входит ли в этот реестр то мгновенье, когда после недолгого отсутствия к тебе возвращается сознание и ощущение пережитой полноты чувств, воплощенной в оргазме? Что же касается полной отстраненности, я не смогла бы ее констатировать со всей определенностью, только описала бы в общих чертах: например, когда мне случается вновь оказаться там, где я раньше долго жила и куда еще более долгое время не возвращалась. Воспоминание о моем отсутствующем теле проявляется в этом пространстве с такой реальностью, что подавляет другие ощущения, словно я уже слилась с эфиром и наконец обрела способность полностью оценить свое тело со стороны. Я невольный, но надежный хранитель этого тела-вместилища.

Другое тело — тело-контакт, благодаря которому я вступаю в более или менее тесные отношения с другими людьми, — передает мой образ, а уж потом каждый волен распоряжаться им по своему желанию. Тело-контакт уменьшает для меня тяжесть тела-вместилища. Насколько последнее обладает весом и может создавать для меня обязательства, настолько я с радостью передаю другим заботу о формировании моего тела-контакта, и меня мало волнует, узнаю я в нем «себя» или нет. Перед объективом фотографа я становлюсь покладистой моделью, столь же послушной, как в те времена, когда мать водила меня в парикмахерскую, подвергая тягостной процедуре распрямления волос, или заставляла носить неуклюжие платья, которые мастерила на своей швейной машине. Я среднего роста и нормального телосложения, с очень подвижным лицом, и мне приходилось слышать самые разнообразные оценки своей внешности — и лестные, и обидные: один год — угловатая, другой — чуть располневшая, мою физиономию называли то милой, то плутоватой, то грубой. Должна признаться, что этот виртуальный стриптиз может даже доставлять радость. Отрывая от меня лоскуток, меня тем самым частично освобождали от обязанностей по отношению к самой себе, что я весьма ценила, поскольку была отягощена своим сверх-я в моральной и публичной сферах. На самом деле, два счастья всегда идут рядом: счастье полностью сознавать, что для меня больше не существует границ и другие имеют право присваивать мою физическую оболочку, и, соответственно, счастье наблюдать, как эти другие с ней обращаются, ничего больше не требуя и не мешая мне снимать мое собственное внутреннее кино. Обитательница тела-вместилища, либеральный хранитель тела-контакта, сама я не отождествляла себя ни с тем, ни с другим.

Именно поэтому я никогда не думала, что соединение этого моего тела с другим или с другими телами предполагало обязательства с моей стороны. Неважно, была ли связь случайной или постоянной, так легко было распоряжаться этим посланцем плоти, в функции которого входило представить меня миру, и я знала, что мое тело такое же чуткое и раскрепощенное, каким должен быть хороший дипломат, и не понимала, какие это влекло за собой последствия. К тому же я оказалась неспособна понять веские доводы, которые приводил мне Жак. Он извинялся, что вынужден употреблять высокое слово «страсть», которое, как он говорил, нужно понимать в «почти евангелическом» смысле, что не было похоже на примирения «а ля Фейдо»[3], куда, как он упрекал меня, я пытаюсь его втянуть. Чтобы понять мое непостоянство в сексуальной сфере и способы, какими я отстаивала свое мастерство, он сравнивал меня в своих посланиях со средневековой дамой, посылавшей своих рыцарей сражаться за нее на турнирах. В этих посланиях он апеллировал к психоанализу; выражения «отказ от кастрации», «истерия», «извращение», длинные цитаты из Лакана[4] действовали на меня угнетающе. С одной стороны, я ставила в заслугу Жаку, что он знает об этом больше, чем я, но с другой стороны — подобная интерпретация казалась мне весьма далекой от того, что я прежде воспринимала как самое простое в жизни, ведь все остальное было таким сложным! Я чувствовала себя как актриса, которую попросили отречься от своего искусства под тем предлогом, что ее подозревают в преступлениях, совершенных Медеей и Лукрецией Борджиа.

Могла ли я когда-нибудь представить себе, что Жак сможет отказаться от встреч со мной, боялась ли я, что мне придется изменить свой образ жизни, чтобы сохранить нашу связь? По правде сказать, мне кажется, что я даже не задумывалась об этом и что в данных обстоятельствах моя двойственная природа сотворила чудо.

Я легко приспосабливалась к разного рода сексуальным приемам и всегда уважала индивидуальную мораль каждого партнера, которую тот исповедовал в этой области, будь он даже самый закоренелый распутник (что, впрочем, не означало, что я тоже начинала ее придерживаться); точно так же и с Жаком я усвоила правило, благодаря которому наши отношения вышли за рамки обычного сексуального общения — общения, пусть не физического, но, по крайней мере, словесного, — посредством рассказов, если таковые возможны, столь же наивных, сколь и извращенных, о наших похождениях, которыми я до этого жила и в которых он, во всяком случае в начале нашего знакомства, тоже иногда участвовал. Начиная с того момента, когда мы стали жить вместе, это правило должно было привести к изменению моего образа жизни. Я не помню, чтобы я принимала определенное решение на этот счет. Просто-напросто от меня, той, что взяла на себя обязательства по отношению к Жаку, как бы отделились какие-то части моего «я» и зажили самостоятельной жизнью, и впоследствии ни они сами, ни он даже не подумали давать друг другу взаимный отчет. Ничто не вынуждало их к откровениям. Сам Жак никогда не задавал мне вопросов, а я перестала импульсивно рассказывать ему о своих похождениях.

Мне кажется, что именно в это время родилась Катрин М. Та, кем я была рядом с Жаком, наблюдала за той или теми, кем я становилась в своих сексуальных эскападах, — наблюдала пристально и в то же время отстраненно, так что в конце концов многолетние неосознанные наблюдения превратились в материал для книги. Если попытаться восстановить тогдашнее состояние моего сознания, то мне не найти лучшего сравнения, чем со способностью воспринимать окружающее внимательно, но как бы с расстояния, — какая возникает, когда приходишь в себя после обморока. В это мгновенье предметы, находящиеся на уровне глаз, выглядят огромными и необычно приближенными, а голоса тех, кто рядом с тобой, громким эхом отдаются в голове; и именно с помощью этих знаков, которые кажутся увеличенными, удается определить нахождение собственного тела и понять, что оно занимает неподходящее место: либо на полу, куда ты упал, либо где-то еще, куда тебя занесло. Я, всегда наслаждавшаяся сексуальной свободой, словно речь шла о чем-то врожденном, теперь начала фиксировать собственные изображения в разнообразных ситуациях и встречах, и впервые в жизни они показались мне выразительными.

Таким образом, наша жизнь может складываться не так, как диктует нам традиция, — в виде полоски дороги, тянущейся к невидимому прошлому, в виде напластований, столь же твердых, как земная кора, и, подобно ей, состоящих из взаимопроникаемых слоев. И хотя теперь я умела контролировать свои порывы, но все равно поддерживала какие-то связи, которые иногда влекли за собой рискованные встречи, давно уже ставшие для меня сексуальной рутиной. Но поскольку я вела себя так с Клодом (но не с Жаком), мне постепенно стало казаться, что все это относится к слою отложений, столь удаленному от моей повседневной жизни и столь герметически закрытому по отношению к ней, что, отправляясь туда, я чувствовала себя почти что спелеологом. Так наше сознание подбрасывает нам парадоксы, позволяющие справиться с внутренними противоречиями: в то время как некоторые сны настолько сильно пропитывают нашу реальность, что внедряются в нее как данность, наш ум, напротив, заставляет нас переживать определенные моменты нашей сиюминутной жизни до такой степени вырванными из рамок повседневности, что можно подумать, будто они либо привиделись во сне, либо принадлежат прошлому, и это позволяет нам относиться к ним не серьезнее, чем к химерам или давним воспоминаниям.

Был у меня такой период, когда в канве моей жизни так тесно переплелись не только ее фрагменты, прожитые как сон, но и множество настоящих снов, что в результате возникла ткань со сложным набивным орнаментом, где выпуклость фантазий воскрешала столько же эмоций, сколько и реальных фактов. Речь идет о годах после ухода из жизни моего отца, а несколько месяцев спустя — и матери, чей уход был особенно драматичен, поскольку она сама осуществила свой выбор. Не находя тому объяснений, я заметила, что вскоре после этих горестных событий, особенного второго, у меня на долгое время вошло в привычку предаваться несвойственным для меня эротическим грезам. До того мои фантазмы служили лишь приложением к сеансам мастурбации, и я впускала туда партнеров, образы которых, как мозаика, были составлены из самых разных кусочков. Я грезила обрывками, прокручивая снова и снова короткие и, скорее, нейтральные сценки, как например диалоги или взгляды с обещанием близости, обмен репликами в стиле легкого флирта, — все те знаки, которые в жизни, несмотря на их незначительность, иногда вызывали во мне столь острое удовольствие, что оно вызывало спазм, но в тех условиях этого не хватало для завершения мастурбации. Может быть, эта несвойственная мне сдержанность была вызвана тем, что тогда я стала отыскивать типажи своих партнеров среди более или менее конкретных людей, входивших в мое окружение, и, по крайней мере, я могла случайно повстречаться с ними?

Я больше не испытывала потребности превращать эти сны в реальность. Я никогда не была донжуаном в юбке. А то, что мне удавалось свободно вести сексуальную жизнь, превратило меня в фаталистку; если связь должна была завязаться, то эта возможность всегда представлялась, и у меня не создавалось впечатления, что я влияю на ход событий; если же нет — волна желания должна была отхлынуть и устремиться в другом направлении. Поэтому в моих фантазмах в течение нескольких лет оживали двойники пяти или шести реально существующих людей; сложилось так, что в действительности только один из них сыграл свою роль в реальной жизни, но природа этой связи была такова, что на всем протяжении наших отношений они скорее развивались в моих мечтаниях, чем наяву. Человек этот был со странностями — любовник, умевший чередовать нежность с грубостью, внезапно без видимых причин вообще прекращал всякое общение, то есть запирал дверь и отключал телефон. Возможно, в силу этих необъяснимых перепадов его настроения я впервые отважилась на маневры по сближению, которые долго планировала в уме. Сегодня я вряд ли смогу определить, сколько времени у меня ушло на то, чтобы заполнить интервалы между свиданиями игрой фантазии, поскольку мне кажется, что количество часов, потраченных мною на разработку стратегий с целью прорыва обороны или подготовки подробного сценария нашей встречи, пугающе велико.

Я планировала день, заранее определяя плацдармы для своих грез: в транспорте, в приемной врача или какого-то начальника, где предполагалось долгое ожидание, точно так, как я бы готовилась к обычному свиданию. Сколько раз я засыпала и просыпалась, разрабатывая в уме эти планы и с радостью предвкушая их удачный исход? Наверное, это продолжалось годы, поскольку я иногда замечала, что мне удается жить этими виртуальными приключениями в течение многих недель, а иногда даже месяцев, когда объект из плоти и крови исчезал из поля зрения. Впрочем, сила желания велика, а ресурсы воображения неистощимы, потому четыре или пять месяцев подпитываемого таким образом ожидания были столь щедры на эмоции и насыщены ими, как если бы тот, кто занимал мой ум, на самом деле все это время жил рядом со мной. Вот почему тот, кто долго ждет, не отчаивается. Не поддаваясь безумию, не смешивая мечты с реальностью, он черпает в своей одержимости опору, которая образует устойчивые мостики, связывающие подлинные события нашей жизни; правда, зачастую именно этим событиям в силу их мимолетности или вызванного ими разочарования следовало оставаться лишь снами. Какое место занимают в нашей жизни два часа поспешных ласк по сравнению с целыми днями сотни раз повторяющегося предвкушения этих минут? Не правда ли, что именно недостаток реальных событий насыщает наши сны дополнительным содержанием? В таких условиях ход времени, иначе говоря, чередование событий, составляющих реально прожитую жизнь, не истощая ожидания и не скрывая под своими напластованиями вымышленные творения, напротив, способствует появлению все новых и новых снов; поэтому разбуженный мечтатель, так же как и погруженный в свои ночные сновидения спящий, теряет представление о времени. И именно вновь обретя ощущение времени, в один прекрасный день он возвращается с небес на землю. Нет такого события, которое способно потрясти его. Словно устроившийся у нас на животе котенок, упорно и настойчиво мурлычущий там от удовольствия, возможно, испугавшись шума, внезапно выгибает спину, потягивается и исчезает, как будто услышал неразличимый для нас зов, — так и наше желание неожиданно покидает свой объект. Ничто не предвещало нам расставания. Как-то я заметила, что уже довольно давно не видела этого человека и он не появлялся в моих снах. Только тогда возникло понятие времени. Я сказала себе примерно так: «Я полгода не думала о нем! И представить себе не могла, что такое возможно!».

Мечтатели огибают разные мысы на своих утлых суденышках, пока не налетит буря и не опрокинет их. В то время когда другие натыкаются на препятствия или пытаются найти обходной путь, эти без всяких блужданий отыскивают проход, который позволит им погрузиться в сон, — и за то время, пока длится этот сон, возможно, препятствие останется уже далеко позади. Поскольку им не нужно бороться, они не отступаются от своих снов, не отказываются от своих желаний и сохраняют детскую доверчивость фантазеров. Начиная с того момента, когда мне пришлось строить совместную жизнь с Жаком, я выбрала для себя общий стиль поведения — более спокойный, чем с Клодом. Наши темпераменты сочетались лучше, а образ жизни писателя, его интересы подходили мне больше, чем образ жизни торговца произведениями искусства. К этому можно добавить, что сексуальная вседозволенность безо всякой на то договоренности с нашей стороны стала, как я уже говорила, запретной темой; тем самым мы ограждали себя от риска приступов ревности, которые эпизодически случались, когда я была с Клодом. Наблюдатели отмечали крейсерскую скорость, которую я, казалось, сумела развить.

Я сама могла в этом убедиться, например, во время прогулки с одной общей приятельницей и Клодом, отношения с которым перешли в мирную фазу. Мы вошли в тот возраст, когда кажется, что жизнь становится более стабильной; это не означает, что она менее насыщена событиями или переживаниями, просто нам не терпится оценить свой недолгий опыт, и мы пускаемся в размышления и критический анализ. Мы были в Касселе на выставке «Документа» и собирались посетить Гемальдгалери, расположенную в замке, который возвышается над городом. Мы решили пройти туда через террасные сады и шли медленно — во-первых, было очень жарко, а во-вторых, мы разговаривали. Я сохранила в памяти этот приятный, но довольно малозначительный эпизод, хотя, по правде говоря, не помню, какую важную тему мы обсуждали, возможно, потому только, что приятельница сообщила мне, что испытывает своего рода восхищение (как она выразилась) перед моей мудростью. Возможно, что в присутствии Клода и в отсутствие Жака, который не участвовал в этом путешествии, я старалась вести себя как можно более невозмутимо. Однако и в этом случае, как и во многих других, мне требовалось, чтобы кто-то представил меня себе самой, предложил мне образ, с которым я могла бы себя соотнести. Несомненно, я никогда не была так счастлива, как с Жаком, но где находилась та персональная башня, откуда я могла созерцать это воплощенное счастье? Для того чтобы, пользуясь лишь доступными мне средствами, увидеть свой собственный образ (правда, когда пытаешься определить его точнее, а иногда и улучшить, по законам диалектики он превращается в пример для подражания), мне была необходима возможность к отступлению. А такой возможности у меня не было.

Моя жизнь разворачивалась в различных контекстах и разнообразных компаниях, и перемена ракурса могла показать меня в ином свете. К тому же, как я уже пыталась заметить, поскольку не делилась с Жаком перипетиями своей сексуальной жизни, то превратилась в этой области в более проницательного наблюдателя. Как бы то ни было, сексуальные связи, которые я поддерживала параллельно, создавали герметически закрытые миры, и мне бы показалось неуместным, чтобы кто-то, пользуясь одной из них, начал расспрашивать меня о другой, а особенно о моей жизни с Жаком. Возможно, в каких-то из этих историй было больше вымысла, чем в других, но, так легко попадаясь в ловушку каждой из них, я никогда не размышляла о том, что затевается, и о том, что затевала я сама за рамками этих историй. Точно так же я не могла предположить, что другие, в свою очередь, будут продолжать иные истории на стороне.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.