ГРЁЗЫ

ГРЁЗЫ

Перечитывая написанное, я продолжаю вспоминать, и слой за слоем на поверхность памяти поднимаются все более глубокие, далекие образы, не отражающие реальность, но сами образующие собственный мир. Выдуманные образы. Мечты. Грезы. Я грезила задолго до первого сексуального опыта, ни сном ни духом не ведая ничего о сексе, и вопрос о том, каким именно образом эти видения зародились в моей голове, представляет собой прелестную тайну. Струн каких инстинктивных желаний касалась я тогда, из каких лоскутов реального мира — фотографии в журнале «Сине-монд», намеки матери, бормочущей в сторону девушки в кафе, окруженной молодыми людьми: «Эта уж точно спит со всеми напропалую», припозднившийся (после кафе) отец — сплелись сюжеты моих фантазий, которые я рассказывала сама себе вечерами, потирая половые губы, и которым суждено было предначертать основные линии моего будущего, взрослого пути в мир сексуальности? Я сохранила даже смутные воспоминания об одном уголовном деле — арест немолодой уже женщины (она, должно быть, работала на ферме) за убийство любовника. Меня потрясло тогда не столько само убийство, обстоятельства которого я забыла, сколько один примечательный факт: в доме преступницы были найдены дневники, куда она вклеивала фотографии, локоны, письма и прочие реликвии, а также скрупулезно заносила свои воспоминания, ощущения и мысли о любовниках, которых вроде бы у нее было очень большое количество. Я прониклась безмерным восхищением к женщине, которая сумела в нескольких картонных папках уберечь бесценные сокровища, хранящие тонкие флюиды воспоминаний об исчезнувших мужчинах, — я приблизительно в то время завела себе специальные альбомы, куда прилежно помещала фотографии Энтони Перкинса и Бриджит Бардо, а во время летних каникул одним из самых больших моих удовольствий было собирать гербарии, — а тот факт, что она при этом была некрасива, одинока, невежественна и всеми презираема, по-особенному щемяще отозвался в каком-то потаенном уголке моего либидо.

Несмотря на то что мне никогда не приходило в голову сознательно воплощать в жизнь свои фантазии, а сценарий развития реальных событий, в свою очередь, крайне редко служил источником вдохновения для воображения, структурные особенности прожитых и вымечтанных сценариев зачастую совпадают. Возможно, в качестве объяснения этому факту мне следует ограничиться тем соображением, что созданные в детстве эротические фантазии сделали меня более податливой и подготовили почву для будущей предрасположенности к различным экспериментам в самом широком диапазоне. Нужно также отметить еще одну немаловажную особенность моего отношения к плодам детского сексуального воображения: я никогда не стыдилась своих фантазий, не пыталась с ними бороться, а, напротив, всячески их развивала и украшала, и, вместо того чтобы быть вытесненными на периферию сознательного и превратиться там в смутную антитезу реальности, они образовали своего рода матрицу, сквозь которую я гляжу на окружающий мир, и многое из того, что шокирует и поражает воображение большей части моих знакомых, мне кажется совершенно обыденным и естественным.

В детстве нам с братом редко выпадала возможность проводить время в парке или саду, однако по дороге из школы мы регулярно пересекали небольшой сквер, ограниченный с одной стороны стеной, вдоль которой, окруженные деревьями и клумбами, стояли три небольших симпатичных строения из кирпича и дерева, выкрашенные в зеленый цвет. В одном находилась подсобка садовника, а в двух остальных размещались общественные туалеты. Я не помню наверняка, но можно смело поручиться, что в сквере постоянно слонялись банды мальчишек. Как бы там ни было, но именно благодаря этим зеленым туалетам я получила в свое распоряжение первый сюжет мастурбационного сценария, которым с удовольствием пользовалась впоследствии долгие годы. Сюжет заключался в том, что один из мальчишек затаскивал меня в туалет, начинал целовать в губы и тискать, в то время как тесное помещение быстро наполнялось его приятелями, которые, не теряя времени даром, присоединялись к своему товарищу. Мы оставались все время в вертикальном положении, и я, окруженная плотным кольцом, постоянно поворачивалась вокруг собственной оси. Зимой почти каждое воскресенье родители посменно водили нас в соседнюю «Калифорнию» на утренний сеанс, не обращая ни малейшего внимания на содержание программы. Думается, что отрывочные образы и полупонятные фразы из сентиментальных фильмов и рекламных роликов вполне могли дать достаточно пищи моему активному воображению. Мне мнилось, что я иду в кино одна. У входа толпится народ, и я занимаю очередь. Неожиданно кто-то начинает напирать сзади и касается моих ягодиц. Соседи тут же, все без исключения, принимают деятельное участие, и, когда наконец подходит моя очередь покупать билет и я обращаюсь к кассирше, мне уже усиленно мнут зад, а ее взгляд останавливается на моей задранной юбке и оголенных ягодицах (трусиков на мне нет). Становится жарко. За то время, что я с билетом в руке пересекаю холл, у меня уже оказывается обнажена грудь (здесь необходимо отметить, что я проектировала образ самой себя как взрослой женщины с роскошной грудью, что, впрочем, нередко происходит и сегодня, несмотря на то, что в действительности у меня грудь весьма средних размеров). Иногда в стройный ход сценария вмешивался образ директора кинотеатра, строгого, но справедливого мужчины, который призывал нас всех к порядку и требовал прекратить необузданные игрища и потерпеть до входа в зрительный зал. Поначалу я оказывалась на коленях некоего юноши, как я понимала — главаря молчаливой шайки, рассевшейся на креслах вокруг. За короткое время он доводил меня до исступления, но потом неожиданно отворачивался и начинал целовать другую девушку, и я оставалась во власти его подельников, которые увлекали меня на ковер в проходе между креслами. Иногда сценарий мог получить дополнительный толчок к развитию, и тогда я видела, как приличные мужчины, достойные мужья и отцы семейств, вставали с мест, покидали своих насторожившихся супруг и крались сквозь темный зал, чтобы прилечь со мной под креслами. Иногда я включала свет. Иногда я шла в туалет, и из зала в уборную выстраивалась очередь. Мне кажется, что время от времени, разнообразия ради, я подключала также полицию (вариант: директор кинотеатра требовал меня в свой кабинет, после чего вызывал туда же группу молодых людей). Иногда сюжет мог пойти по параллельной ветке, начиная от кассы, и в таком случае я и те, что ухаживали за мной в очереди, направлялись к пустырю, окруженному забором. Там меня полностью раздевали, прислоняли к забору, щупали и лапали, причем строго по очереди. Щупающих и лапающих было так много, что они образовывали что-то вроде второго забора, закрывавшего меня от взглядов прохожих.

У меня был заготовлен и другой сценарий, в котором я оказывалась на софе в ночном клубе с двумя мужчинами по краям. Я жадно целовалась то с одним, то с другим, беспрестанно вертелась с боку на бок, принимая поцелуи с одной стороны и ласки с другой. Я не в состоянии сегодня точно сказать, совпало ли по времени рождение и развитие этих фантазий с первым флиртом, первым поцелуем в реальной жизни, которые, впрочем, приключились относительно поздно. У нас с братом на двоих была одна комната, где после школы часто собирались его приятели, однако я не припомню, чтобы присутствовала на этих собраниях с какой-то иной целью, нежели подраться. В этом возрасте девочки растут быстрее и нередко бывают сильнее мальчиков. Случалось, что я брала верх.

Добравшись до ментальных конструкций моего детского и отроческого воображения, я считаю необходимым отметить существовавший — особенно, как мне кажется, в пубертатный период — «зазор» между ними и моим поведением в повседневной жизни. Так, достаточной причиной для того, чтобы прервать чтение едва начатого романа Хемингуэя (это было, по-моему «И встает солнце»), оказались детали описания одного из женских персонажей, у которой, как предполагалось, было несколько любовников. К Хемингуэю я так и не вернулась. Еще сильнее, чем авантюры героини недочитанного романа, меня потряс однажды случившийся по незапомнившемуся поводу (я помню только, что она накрывала на кухне стол) разговор с матерью: речь зашла об экстраматримониальных связях, и она доверительно сообщила мне, что у нее было семь любовников. «Семь, — повторила она и, робко и вопросительно поглядев на меня, добавила: — Не так уж и много». Я насупилась. Впервые в жизни в моем присутствии, вслух — несмотря на полунамек и некоторое сквозившее сожаление по поводу констатируемого факта — была подтверждена возможность того, что женщина может иметь дело с несколькими мужчинами. Зачем я насупилась тогда? Семь — так ли уж действительно это много, по сравнению с марширующими в сторону перевернутой восьмерки знака бесконечности рядами цифр?

Как только мне стала доступна более или менее исчерпывающая информация о том, что именно происходит во время полового акта, я, естественно, немедленно интегрировала ее в свои фантазии, но с таким расчетом, чтобы собственно акт совокупления не мешал мне менять партнеров. Вот один из сюжетов, наиболее полно отражающий включение новых элементов в привычную ткань моих эротических грез: я сопровождаю толстого, вульгарного месье — предположительно, одного из моих дядек — на деловой ужин в отдельной зале некоего ресторана. На застолье собираются два или иногда три десятка мужчин, и цель моего первого появления заключается в том, чтобы проползти под столом круг почета, поочередно расстегивая ширинки гостей, высвобождая гениталии и засовывая их в рот. Один за другим они ненадолго прерывают светскую беседу, и черты нависающих надо мной лиц расплываются на мгновение в дряблой улыбке блаженного забвения. Совершив обход, я забираюсь на стол, и тогда в ресторане начинается настоящее веселье: приглашенные засовывают мне во влагалище любые предметы продолговатой формы, оказавшиеся в их распоряжении, — сигары, колбасы и проч., — а кто-то даже предпринимает поедание сосиски у меня между ног. В продолжение ужина джентльмены, не прерывая оживленной беседы, многократно и прилежно имеют меня в самых разных позах: кто-то тащит на софу, кто-то ставит раком, кто-то опирает на стол. Официанты и метрдотель также не упускают своего шанса, и на случай, если к этому моменту мое тело еще не сотрясал сильнейший оргазм, в сценарии было предусмотрено появление поваров и поварят. Большое количество мужчин, занятых своими делами, которые с ленцой и даже некоторым безразличием ненадолго отвлекаются на то, чтобы трахнуть меня, прежде чем уступить место коллегам и вернуться к прерванным занятии, составляют основу композиционной структуры многих моих эротических фантазий. Дядя с легкостью может трансформироваться в отчима, бизнесмены — в картежников или любителей футбола, но суть остается неизменной: мужчины по очереди трахают меня где-нибудь на диване, в то время как остальные продолжают партию в карты или живое обсуждение перед экраном телевизора. Все мои эротические фантазии вплоть до сегодняшнего дня коренятся в почве этого сценария, представляют собой тщательно разработанные, детализированные варианты одной базовой схемы, одной музыкальной темы. Выше я уже говорила о том, что кинематографические образы могли служить источником моих фантазий. Когда на экраны вышел фильм «Коллекционерша» Эрика Ромера, мне не удалось посмотреть его сразу целиком и пришлось ограничиться несколькими кадрами мельком увиденной, я думаю по телевизору, сцены. Дело происходит в пансионате. Мужчина заходит в комнату и проходит мимо пары, занимающейся любовью, не обращая на любовников никакого внимания. Он лишь обменивается с женщиной быстрым взглядом. Мутировавшие в недрах моего воображения образы дают такую личностную проекцию: посыльный входит в мою комнату (как он попал в дом, если я не открывала ему дверь, остается загадкой), в которой задернутые шторы и рассеянное освещение в точности повторяют декорации фильма, и застает меня в процессе просмотра порнографического видео. Не тратя времени на лишние разговоры, он забирается на меня, вскоре к нему присоединяется второй посыльный, затем третий. Все происходит как-то совершенно естественно. У этой истории есть факультативное продолжение, обусловленное таким разворотом сюжета: иногда я коротаю время, смотря порнографические фильмы, в ожидании приятеля, который должен вскоре заехать за мной. Вследствие этого я одета и накрашена, и мне приходится трахаться с величайшей осторожностью, аккуратно задирая юбку. Случается, что приятель оказывается настолько любезен, что поднимается по лестнице и звонит в дверь. Тогда я, раскорячившись и не выпуская член посыльного из влагалища, тащусь открывать. Приятель, при виде такого зрелища, немедленно спускает штаны. Etc.

Сексуальные фантазии — слишком интимная материя, чтобы их можно было по-настоящему разделить с кем бы то ни было. Несмотря на это, когда для меня настало время поближе познакомиться с категорией мужчин, которых можно определить как «разговорчивые», в моем активе было от природы богатое и отточенное долгими тренировками воображение в сочетании с огромным запасом многочисленных сценариев. Мой личный опыт привел меня к заключению, что абсолютное большинство мужчин обладают весьма ограниченным сексуальным словарным запасом и, как правило, довольствуются несколькими эпитетами и парой расхожих выражений: вы, скорее всего, их «любимая соска» или «яйцеглотательница», а если вам сопутствует удача, то вы можете перейти в ранг «бляди, которая протрахается так всю ночь», и редко кому удается быть молча «напяленной по самые яйца» или «отодранной как распоследняя шлюха» — предстоящая операция всегда громогласно анонсируется, вам доподлинно известно, что с вами произойдет через несколько мгновений, и ничего не остается, как подбадривать партнера, сознаваясь, что вы просто «глотающая шлюха», и призывая «отодрать вас до смерти» этим «огромным твердым членом», который вы так обожаете. Такие высказывания, однако, представляют собой редкие всплески на относительно ровной поверхности перманентных ахов, охов, вскриков и прочих привычных уху сексуальных шумов. Любовная брань обладает исключительной энергией, напитывается силой из самых глубинных источников нашего существа, но характеризуется при этом крайней степенью шаблонности, вполне возможно именно потому, что бранящий не ждет — как это ни парадоксально — ответного слова (в отличие от ласкающего). По этой причине скабрезная лексика, вместо того чтобы возвышать нас над пучиной первородной матрицы материального начала — не это ли одна из основных функций языка? — погружает нас все глубже и глубже в теплую материю животной неразличимости и забвения, к которой мы так стремимся в минуты страсти.

Терпеливое конструирование настоящего, осмысленного вербального диалога, перекликающегося с телесным дуэтом и идущего рука об руку с последним, не имеет ничего общего со скабрезными призывами совокупляющейся пары.

Я была знакома с мужчиной, который раздвинул пределы сексуальных фантазий до неведомых мне ранее границ и населил мир моего воображения сонмами блудящих. Он набрасывал основные линии будущего сюжета нашего диалога и начинал с небольшой прелюдии, из которой следовало, что мы предположительно находимся б некоем отеле с очень дурной репутацией. Перед кроватью выстроилась очередь из мужчин, конец которой исчезает где-то в коридоре. Сколько они готовы заплатить, чтобы кончить мне во влагалище? Я начинала торги: «Пятьдесят франков?» Мне в ухо лился мягкий шепоток несогласия: «О нет, нет. Это слишком дорого. Двадцать франков во влагалище и тридцать — в задницу. Это все, на что они готовы пойти». Продолжение: «Скольких ты готова обслужить?» Я — со сладким замиранием сердца, зная, что этого недостаточно: «Двадцать?» Резкое движение члена — предупреждение: «Мало!» Я: «Тридцать!» Еще один удар членом: «Сотню, не меньше. И без всякого мытья. Подряд». Я: «В очереди стоят совсем еще зеленые юнцы — они кончат мне на живот, не успев спустить штаны». Он: «И между ног, и на грудь. Ты будешь липкая с головы до пят». Я: «А также немощные старики, они не мылись так давно, что вся кожа их покрылась струпьями». Он: «Сколько ты возьмешь, чтобы они помочились на тебя?» Я: «А срать они тоже будут?» Он: «Несомненно, а потом ты вылижешь им анус». Я: «Да-да, но поначалу я откажусь, я стану сопротивляться?» Он: «Да, и заработаешь пару оплеух». Я: «Да, это отвратительно, но мне придется засунуть язык им в задницу». Он: «Ты пробудешь там всю ночь». Я: «Но я не выдержу». Он: «Ты будешь спать, они будут трахать спящую. А наутро придет хозяин отеля и приведет большого пса. И тогда они скинутся, чтобы посмотреть, как он взберется на тебя». Я: «Я должна буду отсосать у него?» Он: «Да, ты увидишь, там есть что взять в рот — огромный красный член, а после вязки он долго еще не сможет высвободиться, и вы останетесь склеенными».

Были и другие варианты. Один из них заключался в том, чтобы поместить меня в подсобку на стройке и пригласить туда рабочих. Рабочие почему-то платили только пять франков за подход. Я уже упоминала выше, что реплики могли сопровождаться движениями члена, однако это было вовсе необязательно и происходило далеко не всегда: реальность и фантазия двигались параллельно, изредка приходя в соприкосновение и разбегаясь вновь. Мы вели наш разговор не торопясь, задерживаясь на мельчайших деталях и подробностях, как два скрупулезных свидетеля, со всем доступным им тщанием пытающихся воссоздать некое событие во всей возможной полноте. Говорливость моего партнера иссякала, когда он приближался к оргазму. Возможно, он концентрировался на одном из кадров нашего фантазмического кино, не могу сказать наверняка. Что касается меня, то в минуты молчания мне случалось прокручивать несколько измененный — перенесенный в более спокойную обстановку — сценарий для себя. Подсобка на стройке превращалась в такие мгновения в комнатку консьержа в здании, находящемся на капитальном ремонте. В таких каморках кровать зачастую отделена простой занавеской, из-под которой торчали только мои ноги и живот, и рабочие, перекочевавшие в большом количестве со стройки, трудились надо мной вслепую, однако под суровым руководством консьержа, следящего за строгой очередностью и соблюдением правил.