Из личной переписки Кузнеца и Николь

Из личной переписки Кузнеца и Николь

Я ничем и никем еще не стала. Я все еще ищу и пытаюсь понять себя и стать кем-то. Я — свитч[15], как вы меня любезно поименовали. Часто не хватает не только понимания, но и слов-определений, я очень благодарна. Попытаюсь ответить на ваши вопросы, заранее извиняюсь: не думаю, что смогу сделать это хорошо. Письменная речь у меня хромает.

Когда доминирую я, то после action — состояние, «как выжатый лимон», опустошенность, но в то же время — чувство выполненного долга, выход бурных эмоций, и моих, и партнера. Очень завораживающее это действие — доминирование. Я не садистка, нет. Меня пьянит власть, просто власть. И безусловная подпитка чувствами и эмоциями друг друга. Когда доминируют меня… Могу визжать. Орать. Соседей жалко. Эмоции зашкаливают, и они разные.

Все зависит от Верхнего, конечно. Если родной, любимый — значит, поплакаться, почувствовать себя маленькой и наказанной старшим. Не родной — значит, забиться в угол и понаслаждаться унижением. Ууух, как же интересно ощутить себя ничем! И никем.

И еще. Не знаю, уместно ли это рассказывать… Такой пунктик. Люблю кататься со своими Верхними-нижними в общественном транспорте. Тут тоже два варианта поведения. Если доминируют меня, то настроение лирическо-блаженное, могу стать на колени и завязывать ему шнурки. Облизывать ботинки.

Если доминирую я, то в переполненном вагоне метро могу сказать громко: «Слушай, брейся в следующий раз чище, пока в ногах ползал, все чулки позацеплял своей щетиной!..»

Трактир «Чем Бог послал», меню на 15.09.1993:

«Икра из баклажанов.

Суп из стручковой фасоли.

Пудинг из разных овощей.

Клецки с яблочной начинкой.

Приятного аппетита!

С уважением и заботой

Хозяева».

Доска объявлений в трактире «Чем Бог послал»:

«Милые гости! Завтра у нашей горячо любимой дочери Дарьи день рождения, счастливая именинница пригласила двадцать человек гостей, представления не имею, кто будут все эти люди. В любом случае, Гостиная будет занята под их пубертатное веселье, а Кабинет — к вашим услугам. Наш шеф-повар Ковалевский по случаю торжества готовит торт „Пьяная вишня в шоколаде“ в количестве пяти единиц, думаю, хватит и вам, если поспешите.

Ваш Георгий».

* * *

Спросонья я не разбираюсь в природе звонка и бормочу глупое «Алло» в белесую трубку домофона, потом соображаю, что звонят непосредственно в дверь. Ах, кто бы это мог быть, не успеваю подумать, открываю, вбегает вчерашняя Полина — на ней шелковые шорты и футболка с гербом СССР. Широкий эмалевый браслет она сняла, толстенькую цепочку оставила, волосы избавились от косичек и заправлены за ухо с левой стороны. С правой — просто свешиваются, падают на плечо с треугольной ключицей.

Полина взбудоражена, немного отталкивает меня вглубь, захлопывает дверь, сама проворачивает ключ четыре раза — это максимум.

Тяжело дышит, у африканских народов есть хорошие техники — превращение печали и горя в звуки. Например, тебе больно, можно немного покричать, и станет легче. А если тебе тревожно, отлично помогает глубокое нечастое дыхание, гипервентиляция легких.

Может быть, Полина знакома с традициями африканских племен?

Я вот знакома, но сегодня они не выручают меня. Наверное, нужно быть хоть немного негром.

— Кофе нальешь? — спрашивает она скороговоркой. — Или чаю, или воды, мне все равно, в общем-то…

— Заходи, — я указываю рукой на кухню, — я сейчас только умоюсь…

— Все дрыхнешь, — укоряет меня Полина, — пинцет, время десять часов утра…

Не рассказывать же ей, что вся моя ночь была посвящена не сну, а обдумыванию и составлению плана.

Я мало что помню из курса математики, и почему в голову иллюстрацией полезли эти самые множества, не знаю. Если представить меня и Савина такими множествами, цветными кругами на бумаге, то мы пересекаемся. Скрещиваем мой желтый цвет и его синий, получаем общий зеленый. Еще он пересекается с множеством Марусечки — красным кружком, образуя фиолетовый, любимый цвет беременных и сумасшедших. А я пересекаюсь с множествами детей и электронных словарей. Но могу это изменить. Восстановить семейный баланс. Дополнить тест Люшера, обогатить радугу. Для этого мне нужен свежий цвет, и я замечательно его нашла. Точнее, Он нашел меня.

— Можно, я у тебя минут пятнадцать перекантуюсь? — Полина садится на кухонный диванчик, кладет лодыжку одной ноги на колено другой. На пятках ее носков улыбаются небольшие солнца. Вздыхаю: солнце…

Надо ответить соседке, отвечаю:

— Конечно, кантуйся, что-то произошло?

Засыпаю в джезву три ложки сахара, ставлю на огонь. Улыбаюсь: я не варила этим способом кофе лет примерно сто. А сегодня машинально карамелизирую чертов сахар. Неужели еще растолку две горошины черного перца? Растолку.

Полина музыкально барабанит по краю стола ногтями с дизайном — арбузы и муравьи.

— Ледорубов у меня там, пинцет, — понизив голос, говорит она и выуживает из кармана шортов узкую пачку сигарет. — Это будет большая наглость, если я закурю?

— Кури-кури, мне все равно.

— Я в шоке! Вот просто жопой чувствовала, что он захочет скандала! Скандала! Этот Ледорубов…

Полина быстро затягивается. Молчит, прищуривает пестрые глаза, вроде бы зеленые, а вроде бы карие. Снимаю джезву с огня, извиняюсь, сейчас, одну минуточку, прости, пожалуйста, срочный звонок, выбегаю босиком в прихожую, пробегаю мимо детской комнаты, мимо ванной. Рукой скольжу по навесным книжным полкам, палец остается пыльным, фу, такая у нас библиотека, в коридоре, очень удобно так — по пути куда угодно выбрать томик Диккенса… впрочем, Диккенс как раз остался в квартире родителей. В прыжке хватаю мобильный телефон, он лежал близ моего спального места, рядом с сопящим Савиным, укрытым с головой. Я решила это сделать, и я это сделаю сейчас. Не дышу.

Трубка отзывается быстро, я говорю два слова, слышу в ответ пять или шесть, какая разница, сосчитаю потом. Дышу. Останавливаюсь напротив двери в ванную, захожу туда бесцельно, потянувшись на цыпочках, поправляю полотенца: какой-то был фильм, где злобный герой пинал героиню ногами за то, что края полотенец не параллельны полу[16]. Когда-то мы смотрели это кино вместе с Ним, громко смеялись в патетических местах, выглядел неубедительным и психопат-муж, и его красавица-жена, не подозревающая о наличии в Америке, например, полиции.

Поправляю полотенца, немного сгибаясь в пояснице от реальной, физической боли: вот это ярко-розовое с белыми цветами дарила Марусечка, Марусечка… как это возможно вообще.

Приходила ежедневно, лила слезы, утиралась моими ладонями, смеялась громко, чуть хрипловато, бросалась хохотом, как рисом в новобрачных, говорила всякое.

Запускала тонкие пальцы мне в рот и уши, переваривая мысли и отрыгивая лишнее… ты спала на моей подушке, я — на твоей, подглядывая друг другу в черно-белые сны.

Марусечка, ведь я просто все не так поняла? Скажи мне это. Когда родился мой младший сын, Савин работал в Норвегии, получив долгожданный грант, старший бесконечно болел бронхитами, деньги отсутствовали, ты появлялась с сумками, набитыми молоком, детскими смесями и антибиотиками. Через пару недель мне оплатили какой-то заказ, ты не согласилась принять долга: «Корми младенцев». Подарила детям выдающуюся по уродливости мягкую игрушку — Розовую пантеру. Обмани меня, Марусечка.

Все еще сжимая в руках кусок полотенца, я резко выпрямляюсь, больно ударившись лбом о зеркальный шкаф. Как же я забыла? Розовая пантера! Волнуюсь, пульс громко стучит в середине головы и живота. Сейчас выпроводить вежливо Полину, включить компьютер и немедленно удостовериться, что вся эта история — продуманная провокация, умелая работа в программах фотошоп и ворд. Ровным шагом возвращаюсь на кухню, соседка лениво листает свежий номер «Рыбалки и Охоты», явно не интересуясь предметом.

— Полина, — немного дрожащим все-таки голосом говорю я, — давай выпьем кофе и вместе выйдем. Мне надо за мальчишками, мама звонила…

— Ага, — соглашается она, — да без проблем. Выйдем вместе. Надеюсь, этот хер Ледорубов уберется уже. Наорется и уберется. Пинцет.

— Чем недоволен Ледорубов?

Я возвращаю джезвочку на огонь, бросаю в ступку две горошины черного перца, чтобы тщательно растолочь. Добавляю перец вместе с молотым кофе, заливаю холодной водой.

— Да всем! Просто удивляюсь самой себе, как умудрялась терпеть его так долго. Не мужик, а коллекция недовольств. Представляешь, возмущался тем, что я угощала его салатом из капусты, яблок и майонеза! Пинцет!

— Может быть, он не любит растительную пищу? Как это говорится? Мм… Ну как это говорится? Как?

— Что говорится?

— Говорится про это самое… разность вкусов.

— Кем говорится-то?

— Русским народом, кем! — Все-таки Полина очень непонятлива.

Наконец-то вспоминаю:

— Кому — арбуз, а кому — свиной хрящик!

— Да ничего подобного, — Полина морщит прямой нос. — Просто он вспомнил, что именно этот салат я подавала гостям три недели назад. Что там с капустой будет? В холодильнике? Вот и я не знаю…

— Так ты из-за капустного салата прячешься? — уточняю неизвестно зачем.

— Да при чем тут салат… Салат — это так… На Новый год напилась и рассказала Ледорубову про Этьена. Он пообещал меня убить, — буднично сообщает Полина, придвигая к себе чашку с кофе.

Я, слишком взволнованная новым предположением (Розовая пантера), чтобы сидеть на месте, расхаживаю вокруг.

— Я уже и с родителями его познакомилась. Этьеновыми. Нормальные старики. Малость сумасшедшие, так они все там… Сестра есть. Училка в школе. Изобразительные искусства… Ой, вот у меня в школе, — сбивается с французской темы Полина, — училка была, так это полный пинцет!

Она аккуратно облизывает краешек толстенькой кофейной чашки. Достает новую сигарету и крутит ее в пальцах.

— Русичка, короче, у меня была. Ольга Арнольдовна. Лет ей было страшно много, может, семьдесят. Может — восемьдесят пять…

— Ну конечно, восемьдесят пять.

— Или шестьдесят, какая разница. Так вот она дура была набитая — это что-то… Рассказывает: «В послевоенные годы я работала педагогом в Германской Демократической Республике. В небольшом цветущем немецком городке. Иду я поутру в школу, а все вокруг меня приветствуют: „Учителка прошла! учителка прошла!“»

Я смеюсь, немного прикрываю себе лицо рукой, чтобы не начать реветь, это у меня близко. Полина, дирижируя сигаретой, возвращается к Этьену:

— Сначала мы, значит, в Доминиканке встретились, — свойски сокращает соседка название Республики, — это первая была встреча… Потом он в Москву приезжал. Красная площадь и все такое. Через три месяца — в Питер. Петродворец, Павловск и что еще у них достопримечательного?

— Эрмитаж, — подсказываю я, — залп Авроры. Летний сад.

— Да-да, Летний сад. Повстречались, значит, помотались по садам, по лугам. А летом он уже ко мне сюда прибыл. Я тогда не здесь жила, на улице Садовой хату снимала. Сначала пять дней собирался побыть. Ага, пять… Два раза билет обменивал… Французская рожа… Пинцет…

Полина весело смеется, забыв о текущих неприятностях с Ледорубовым.

— Я, ты знаешь, — доверительно шепчет она, — семь пачек «Виагры» на него извела. Полпачки в день, мать его французову так… Тоже мне, Робеспьер недоделанный… Толкла их, маленькие голубые таблеточки, и в чай-кофе подмешивала.

— А почему ты тайно толкла таблеточки? — спрашиваю я. — Он что же, не подозревал, что у него — проблемы?

— Да что ты! Разумеется, он не подозревал, что у него — проблемы. Он подозревал, что просто — орел.

— А ты так не считала?

— А я так не считала, — охотно соглашается Полина и вновь смеется… Слабое зимнее солнце бледно освещает стену. На стене висят фотографии в корявых деревянных рамках — плод недолгого увлечения Ивана Григорьевича столярным делом. Младенец Дольф — аккуратный круглый мальчик в полосатом комбинезоне, сидит в кресле, очень большом по сравнению. Он напоминает здесь маленького проповедника. Иван Григорьевич в своей первой хоккейной экипировке. Роскошная улыбка без многих зубов, сейчас, понятно, выросли новые. Савин, я и Маруська какой-то осенью в лесу, охапки листьев, красно-желтые венки на головах.

— Ма-ру-ся, — произношу я вслух.

Экспериментирую. Шесть звуков ее имени, как отравляющее вещество иприт, могут оказаться мгновенно и под кожей, и в дыхательных путях, и в припухших глазах. Или могут необходимым тканям кислородом превратиться в гемоглобин и, обнявшись с красными кровяными тельцами, плавать по артериям и капиллярам.

Ничего не происходит. Вдруг я понимаю, даже не понимаю, а просто узнаю откуда-то, что, исключив из себя Маруську, я исключу из себя собственное детство, собственную юность, собственную жизнь.

Звонок в дверь.

— Не открывай! — подпрыгивает Полина, кофе из ее чашки выплескивается на темно-красную скатерть. — Это, на хер, Ледорубов! Пинцет! Он вернулся за мной!

— Тоже мне, терминатор. — Я на цыпочках подхожу, разглядываю в глазок искаженную оптикой лестничную клетку и соседку Людочку в нежно-розовом бархате. Людочка держит обеими руками тарелку. На тарелке что-то объемно желтеет.

— Это Людочка, — успокаиваю я раскрасневшуюся Полину, — с тарелкой.

— Какая, на хер, Людочка? — не успокаивается раскрасневшаяся Полина. — С какой, на хер, тарелкой? Это Ледорубов, я тебе говорю! Не открывай!

— При-и-и-вет, — выпевает Людочка. Она вручает мне блюдо — объемно желтое оказывается двумя кусками домашнего торта «Наполеон», в моем роду все женщины традиционно выпекали именно этот торт, передавая по наследству тайны теста и разных видов кремов. А вот Марусечкина мама всегда готовила медовый и еще маленькие суховатые ватрушки, очень вкусные. Я съедала таких три, и Марусечка — тоже три, а Марусечкина кудлатая глупая собачка Бима — одну. Собачку Биму так назвали потому, что считали ее кобелем. Белый Бим — Черное Ухо. Кобель вероломно оказался сучкой, чем заслужил дурную репутацию в семье и женскую модификацию имени — Бима.

— Сегодня суббота? — уточняет Людочка, проходя на кухню, и нелогично продолжает: — Жутко холодно.

— Людочка, это Полина. Полина, это Людочка. Мы — соседи, — говорю я, четко артикулируя и чувствуя себя корреспондентом Шрайбикусом из желтого школьного учебника немецкого языка. Lyudochka, das ist Pauline. Pauline, das ist Lyudochka. Wir sind — die Nachbarn.

— У тебя батареи как? — знакомится с соседкой теплолюбивая Людочка.

— На месте.

— Это-то понятно, — досадует Людочка, — я про температуру…

— Обычные батареи. Я их не трогала.

— Как не трогала? Ты не проверяешь состояние батарей? — Людочка даже привстает на стуле от возмущения.

Принимаюсь за обязанности хозяйки:

— Кстати, в квартиры жителей Стокгольма пришло небывалое тепло. Стокгольм теперь отапливается кроликами, в электронной версии «Spiegel» читала…

— Как это: отапливается кроликами?

— А почему небывалое тепло? У них тоже было холодно?

Отвечаю сразу обеим, ставя на огонь новую порцию кофе. Надо достать блюдца, под «Наполеон». Достаю два: одно — в форме зеленого яблочка, другое — клубнички, понятно, красной.

— Два специально нанятых человека ходят и отстреливают кроликов, заполонивших центр Стокгольма, используя оружие с глушителем. Потом кроликов отправляют на ТЭЦ в небольшом городе Карлскуга, где из них производят биотопливо. После чего «кроличье» тепло возвращается в Стокгольм.

— Не совсем ясно, — приподнимает ровную бровь Полина, — откуда в центре Стокгольма стада кроликов… пинцет.

— Потомки домашних кроликов, от которых отказались хозяева, такое бывает. Кролики принялись успешно размножаться. Естественных природных врагов у них нет, так все и получилось… Одичавшие кролики поедали деревья и кустарники. Нападали на туристов.

— Правда? — Людочка округляет глаза, ложечка падает на пол, звеня. Не подпрыгивая.

— Нет, Людочка, — признаюсь я, — насчет нападений на туристов я преувеличила. В Финляндии, кстати, тоже случилась такая же ерунда с кроликами. Но там стали опрыскивать газоны ядовитыми смесями, и кролики переселились в леса. Подружились с зайцами…

Собеседницы слушают. Людочка рассеянно ковыряет ложечкой собственный торт. Кривит губы. Наверное, представляет себе быстрорастущую кроличью популяцию, финских лесных зайцев и свирепых викингов с ружьями наперевес.

— И что дальше? — спрашивает бесчувственная Полина. — Поедают деревья и кустарники… Не останавливайся.

Появляется Савин, в длинных клетчатых шортах, белой футболке и босиком. Половина волос на его голове лежит ровно. Половина торчит. Эту половину он приглаживает рукой. Я смотрю на него спокойно, даже улыбаюсь, говорю «Доброе утро или уже день», и «Ты будешь завтракать?», я не знаю, как именно себя ощущаю. Или кем? Шведским одичавшим кроликом в небольшом городе Карлскуга?

— Привет, — здоровается Савин, — я в ванную пошел. Никто не хочет? — вежливо осведомляется он.

— Да нет, спасибо, — отвечает Полина после небольшой паузы.

Сажусь на табуретку. Молчу. Я — большая трусиха. Я люблю боль. Ту, что кровоточит рваными полосами на горячей коже, но не ту, что рубцами остается на сердце. Все время просила: только не надо боли. Прятала душу от боли, тело целиком отдавала ей, считала, что это — равноценный обмен. Пусть шрамы на спине, залитый воском живот, расписанные лезвием бедра, связанные руки, лучше так.

Я — большая обманщица. Успешно врала самой себе, что отметины на моем теле — это ордена и медали, знаки отличия. От массы людей — от тех, кто «не в Теме». От тех, кто не достиг высшего уровня свободы — в подчинении и отказе от собственной воли. Сжимала в руке ножницы, булавки, никогда не носила платья без рукавов. Я — глупая.

Из ванной доносится веселый плеск воды. Приятный звук, всегда веселит меня.

— Так что с кроликами? — повторяет Людочка, очевидно, уже не в первый раз.

Трогаю холодной рукой пылающие щеки.

— Шведы решили принять меры. Тогда и появились охотники на кроликов, а затем одна компания разработала новую технологию переработки отходов. Животного происхождения. Я слушала интервью, директор компании говорил: «Вся биомасса перемалывается и закачивается в бойлер, где ее сжигают вместе с древесными щепками, торфом и мусором. В дело идут не только кролики, но и кошки, олени, а также лошади и коровы».

— Кошки?! — Людочка сейчас заплачет. У нее живут две огромные кошки, мама и дочка, она их обожает.

— Олени? Лошади? — Полина взмахивает руками. — А тигры, львы, питоны? Карликовые африканские слоники? Орлы, куропатки? Пинцет!

— Слушайте, слушайте, но ведь как-то надо бороться! Это же настоящие живодеры! Самих бы этих шведских гадов сжечь на топливо!

Людочка волнуется, краснеет пятнами и становится немножечко нацисткой.

— Сжечь шведов!

— Крепкий и рослый швед намного более энергоемкий, чем кролик, — соглашается Полина, Людочка что-то ей горячо отвечает, поддерживает. С облегчением чувствую, что могу ненадолго оставить их. Встаю, извинившись улыбкой, выхожу из кухни.

Возвращаюсь.

— Активисты Общества защиты диких кроликов — Society for the Protection of Wild Rabbits — пообещали на этой неделе начать новые акции протеста. Перекрыть несколько дорог. Ведущих магистралей. Просили присоединяться.

Людочка хочет присоединиться и с готовностью открывает рот. Полина смеется, ее пестрые глаза светлеют и становятся зелеными, как трава.

Поворачиваюсь. Иду в спальню, включаю ноутбук. Думаю, минут десять у меня есть.