Свиток первый. Маска страдания спектакля Кабуки

Свиток первый. Маска страдания спектакля Кабуки

«В зарослях сорной травы,

Смотрите, какие прекрасные

Бабочки родились!»

Исса

С Петром я познакомилась в октябре 1994 года. Это произошло после представления в районном клубе нашего самодеятельно театра Кабуки. Я, не сняв громоздкий костюм, выскочила из гримерки, спасаясь от расшалившейся Шурки, моей подружки. Мы вместе учились на последнем курсе культпросветучилища, и обе несколько лет постигали сложное искусство японского классического театра в самодеятельном кружке.

Я побежала по узкому проходу между стеной и декорацией на сцене и, вылетев из-за кулисы, чуть не сбила с ног какого-то парня. Он вздрогнул от неожиданности, а потом весело расхохотался. Я остановилась перед ним, как вкопанная, и никак не могла отдышаться.

– Здравствуйте, юноша! – закончив смеяться, сказал парень. – У вас на сцене была трагическая роль, но я вижу, несмотря на густой грим, напоминающий печальную маску, на самом деле вам сейчас весело. А как же актерские перевоплощения? Или вы легко выходите из образа?

Я зачем-то сдернула парик из искусственных волос и поправила растрепавшиеся пряди, глядя в зеленовато-серые глаза парня и невольно улыбаясь.

– Ага! – довольно произнес он. – Значит, все-таки девушка? Но разве Кабуки это не сугубо мужской театр?

– Мужской, – тихо подтвердила я. – Но у нас он наполовину из девчонок.

– И это вполне объяснимо, – заулыбался парень. – Как вас зовут?

– Таня, – ответила я еще тише и почувствовала, как кровь прихлынула к лицу.

– Петр. Вот мы и познакомились! Знаете, странно было увидеть афишу Кабуки в старинном русском городе. Вот и завернул. И получил истинное наслаждение. Благодарю.

И Петр церемонно поклонился.

– А вы учитесь, работаете? – продолжил он. – И что-то в вашей деятельности связанно с Японией? Ваша внешность…

– Я заканчиваю культпросвет, хореографическое отделение, – перебила я и почувствовала, как сердце замирает от его пристального взгляда.

– Вот оно что! – удовлетворенно воскликнул Петр. – То-то маска печали поразила меня своими изящными передвижениями по сцене.

– Да ладно вам! – рассмеялась я. – Вы не могли это запомнить!

– Это почему же? – спросил Петр и склонил голову набок. – А вдруг мой взгляд сразу остановился на вас, и я мгновенно понял, что это любовь с первого взгляда и до последнего вздоха?

И он оказался прав.

Петру было двадцать восемь, и мне, восемнадцатилетней, он виделся взрослым и серьезным. Но я влюбилась мгновенно, сильно и страстно. И все вокруг перестало существовать.

Следующий после представления день был у меня насыщенным. Мы активно готовились к экзаменам. Особую сложность представляла сдача КПТ[1]. Хоть курс и небольшой, всего двадцать пять человек, но нужно было каждому представить свой номер на суд комиссии. Поэтому участвовали все. Я солировала в двенадцати номерах, а в восьми танцевала в основной массе. Мы с раннего утра принесли в танцкласс минеральную воду, бутерброды и начали прогон. К восьми вечера я буквально не чувствовала ног. Ступни горели, тело ломило.

– Все! – крикнула я Шурке, после того, как лихо отплясала в ее украинском гопаке. – Я больше не могу!

– А мы еще хотели сегодня отрепетировать «В шляпном магазине», – жалобно сказала она. – У Нины ничего не отработано, и мы все скачем вразнобой.

– Еще бы! Зачем она взялась за стиль двадцатых? Чарльстон сейчас никто и не танцует! – раздраженно бросила я.

– Да? – заметила лежащая на полу у зеркальной стены Нина. – Зато неординарно! Платья будут соответствующие, да и грим в стиле актрис немого кино. Зрелищно! А то уже надоели все эти ваши народные танцы или композиции на тему классики.

– Короче, предлагаю репетицию перенести на завтра, – сказала я. – Лично у меня ноги отваливаются.

– И правда! Сколько можно! – неожиданно поддержали меня остальные.

– Странно, странно, – зашептала мне на ухо Шурка. – Ты у нас такая фанатка танца и вдруг хочешь свалить пораньше. В чем причина-то?

– Любовь, – кратко ответила я и помчалась в раздевалку.

Петр ждал меня у входа в училище. Я вылетела раньше других, подхватила его под руку, и мы чуть не упали, поскользнувшись на первом выпавшем днем снежке. Дружно расхохотавшись, вцепились друг в друга пытаясь удержать равновесие, и Петр ни с того ни с сего чмокнул меня в нос. Я замерла, потом отстранилась и пошла рядом. Как же мне было хорошо! Но и тревожно немного, ведь я видела этого парня второй раз в жизни.

Потом мы долго сидели в маленьком полупустом кафе и, неотрывно глядя в глаза друг другу, без конца говорили. Петр приехал в наш город из Москвы по служебным делам. И должен был пробыть до Нового года. Я спросила, чем он занимается. Петр поморщился, замолчал, но потом все-таки сказал:

– Я – химик. Работаю на оборонном предприятии.

И снова замолчал. А затем неожиданно приподнял мою руку и поцеловал кончики пальцев.

– А ты, прекрасная принцесса, чем думаешь заняться после окончания училища?

– Хочу организовать в нашем клубе танцевальный кружок для маленьких детей и взять за основу технику Айседоры Дункан. Она не признавала классических канонов и танцевала так, как чувствовала, то есть была абсолютно свободна в выражении самой себя.

– Ух ты! – непритворно восхитился Петр. – Далеко идущие планы! Но вот что я хочу тебе сказать, Танья…, – он как-то сразу начал вот так забавно коверкать мое имя, и оно звучало совсем по-японски, – такой кружок можно организовать и в Москве.

Я испугалась до дрожи и сразу убрала руки со столика, опустив их на колени.

– Это что, предложение? – еле слышно уточнила я.

– А ты думала! Но сразу в ЗАГС не предлагаю, – серьезно добавил Петр.

– Да-да, – подхватила я, – надо получше узнать друг друга!

– Надо родителей поставить в известность, – ответил он и улыбнулся. – И только потом в ЗАГС.

Я глотнула окончательно остывший кофе и с трудом перевела дыхание. Все происходило слишком быстро. Но так хотелось не думать ни о чем, а просто поверить Петру.

– А у тебя японская фамилия? – спросил он.

– Да, Кадзи, что в переводе «кузнец». У меня дед – японец, – сказала я. – А что?

– Меня всегда неудержимо притягивала эта страна. Я ведь и каратэ занимаюсь. И читаю много на эту тему. Вот и тебя как только увидел… Твои блестящие тяжелые темные волосы, глаза с явно восточным разрезом. А их цвет! Даже не темно-карий, а скорее черно-вишневый. Мне безумно нравится смотреть в них! Ты удивительно похожа на принцессу из японских сказок.

– Спасибо, – пробормотала я и засмущалась, опустив голову.

– Знаешь, я в прошлом году побывал в Токио и Киото, – после паузы продолжил Петр.

– Правда? Вот здорово! – восхитилась я и посмотрела в его улыбающееся лицо. – И как?

– Сказочно! Другая вселенная. Но я ездил по делам, так что посмотрел не все, что хотелось бы.

Петр вновь замолчал. Взгляд его стал, я бы сказала, каким-то просветленным. Он словно смотрел внутрь себя и видел там что-то чистое и высокое.

«Роса так быстро исчезла,

Как будто ей делать нечего

В нашем нечистом мире».

Исса

Петр уехал перед Новым годом, подарив мне на прощание сборник классической японской поэзии, очень красиво изданный. Стихи Иссы, Басё, Кито, Сампу и многих других обрамляли изящные рисунки на японскую тематику. Он уехал, а меня не отпустили родители, хотя и познакомились с ним за две недели до отъезда. И Петр им понравился.

– Что ты себе думаешь, Татьяна? – возмущалась моя мама. – Да, он очень приятный молодой человек, говорил с нами о серьезных намерениях на твой счет. Но пока это только слова! Ты его знаешь всего пару месяцев и уже готова все бросить и уехать?!

– Но я получила диплом и свободна, – плакала я. – Петр говорит, что я смогу работать и в Москве. Он обещает помочь устроиться.

– Куда ты там устроишься?! – возражал мой папа.

– Хочу организовать студию свободного танца, – объясняла я. – Не получится, пойду работать переводчицей. Ведь я отлично знаю английский, недаром десять лет в спецшколе парилась!

– Вот именно! – кипятилась мама. – Хотели тебя в престижный институт определить.

– Но ты наперекор нам поступила на эти танцульки, – подхватывал папа. – И кто ты теперь?

– Клубный работник – руководитель самодеятельного хореографического коллектива! – гордо произнесла я.

– Ну, допустим, – немного притих отец. – А жить ты где собираешься?

– У Петра отдельная квартира. Он хочет, чтобы я жила с ним. Мы ведь любим друг друга!

– И что?! – в один голос воскликнули родители. – У нас так не принято! Вначале свадьба, а потом можете делать, что хотите!

И категорически запретили даже думать о переезде.

Но я все равно уехала. Проснулась как-то утром через неделю после его отъезда, поняла, что больше не выдержу ни дня без любимого, быстро покидала в рюкзак необходимые вещички, взяла деньги и документы и отправилась на вокзал. Родителям оставила записку, чтобы особо не волновались. Купив билет до Москвы, сразу позвонила Петру. И он обрадовался! А я думала, ругать будет.

Петр встретил меня на вокзале и сразу отвез к себе. Он жил в трехкомнатной квартире обычного девятиэтажного дома возле метро «Нахимовский проспект». Как только мы переступили порог, он кинулся меня раздевать, без конца повторяя:

– Моя маленькая Танья! Моя принцесса! Как хорошо, что ты решилась и приехала! Я тут с ума по тебе сходил! Я без тебя, оказывается, жить не могу! Я уже сам хотел мчаться за тобой и украсть, если родители добровольно тебя не отпустили бы!

Он лихорадочно целовал меня, потом потащил в спальню.

Что это была за ночь! Мы не спали ни одной секунды и не разжимали объятий до утра. Но писать об этом не хочу! Он был моим первым мужчиной, я по-настоящему любила его. Поэтому пусть интимные подробности нашей любви останутся лишь для меня.

– Мне на работу! – опомнился Петр в семь утра.

– Не ходи сегодня, – прошептала я, лежа на его плече и не в силах даже поднять ресниц.

– Я должен, – ответил он и мягко высвободился из моих объятий.

Пока Петр находился в ванной, я встала, накинула шелковый халатик и приготовила чай, накрыв стол на кухне. Петр удивился и обрадовался, увидев, как ловко я хозяйничаю. Выпив чашку чая и съев бутерброд, он поцеловал меня и умчался. А я решила прибрать в квартире, приготовить что-нибудь вкусненькое и ждать его возвращения.

Через неделю Петр познакомил меня со своей мамой Елизаветой Викторовной и младшим братом Витей, моим ровесником. Они встретили меня на удивление тепло, и я сразу почувствовала себя в их обществе очень уютно. Рядом с их домом находился музей-заповедник Коломенское. После праздничного обеда, устроенного в мою честь, мы отправились туда. Катались с горок, гуляли по дорожкам, любуясь храмами, посетили домик Петра I, потом ели горячие блины в кафе, стилизованном под деревенскую избу.

Поздно вечером мы вернулись к себе и вновь не спали всю ночь. Так прошел январь. Я находилась в состоянии эйфории от затопившей меня до отказа любви. А в начале февраля приехала моя мама. Оказывается, Петр позвонил моим родителям и сказал, что хочет жениться. Я встретила маму настороженно, но увидев ее грустные глаза, обняла и расплакалась. Мама пожила у нас несколько дней и уехала, вполне умиротворенная. Петр твердо заявил, что после его командировки в Токио, намеченной на март, мы подадим заявление.

– А я тут одна останусь? – решила выяснить я, когда мама уехала.

– Глупышка! – рассмеялся он. – Я больше не намерен с тобой расставаться! У нас приглашение на полгода.

– Как? – округлила я глаза. – Мы ведь не зарегистрированы. В качестве кого…

– Что ты волнуешься по таким пустякам? – перебил меня Петр и нежно поцеловал. – Я все уже устроил. И пусть ничто тебя не тревожит.

В феврале я его почти не видела, он допоздна пропадал на работе, и целыми днями я была предоставлена сама себе. Много ездила по Москве, гуляла по улочкам, заходила в магазины. В деньгах недостатка не было. У меня были свои средства, да и мама оставила немалую сумму. А уж Петр деньги вообще не считал. И их у него всегда было предостаточно.

«Надо же, как хорошо оплачивается работа химика!» – иногда удивлялась я.

Но в том безоблачном состоянии счастья особо над такими вещами задумываться не хотелось.

Правда, узнав Петра лучше, я стала невольно отмечать некоторые странности его поведения. Иногда он приходил домой в каком-то ненормально возбужденном состоянии и начинал говорить о вечной битве добра и зла, о месте человека в этой войне и о выборе своего пути. Я обычно внимательно его выслушивала, но период возбуждения, как правило, сменялся апатией. Петр, выговорившись, замолкал, уходил на кухню и там долго сидел в одиночестве. Я не мешала его уединению, но не находила себе места от беспокойства. Мне казалось, что нашему счастью что-то грозит. Но на все мои осторожные расспросы Петр отвечал уклончиво. И понять причину этой резкой смены его настроения я так и не могла.

В конце февраля, буквально за пару дней до нашего отъезда, Петр пришел не один.

– Познакомься, Таня, это мой большой друг Тэрамуро Юкио. Он тоже химик, работает на нашем предприятии.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровалась я.

Парень был явно японец, но вполне сносно изъяснялся по-русски. Пока я готовила чай и закуски, они без умолку говорили о какой-то решающей битве, о каком-то «зарине» и о торжествующей истине. Их глаза горели, выражения лиц были одинаково восторженными. Видимо поэтому они походили друг на друга, как братья, хотя Юкио был ярко выраженного восточного типа, а Петр – славянского.

– Хорошо, что вы познакомились, – удовлетворенно сказал Петр, когда проводил гостя. – Увидев тебя, Юкио уже без тени сомнения предложил нам пожить на все время командировки в его квартире.

– В Токио? – обрадовалась я.

– Нет, – Петр слегка замялся. – В столице префектуры Окинава. Это город Наха. Тебе там понравится, вот увидишь! Я там был пару дней. Ведь это субтропики и вечное лето! Сам город очень разнороден. Много памятников архитектуры, отличные пляжи. Будешь там, как на курорте! Ведь Окинава – это один из островов архипелага Рюкю, и кругом океан.

– А ты? – с недоумением спросила я.

– Понимаешь, малышка, я буду работать в Токио, но немного. И большую часть времени проводить с тобой. Зато не нужно тратиться на жилье!

Я удивилась, но промолчала. По идее Петру должны были предоставить служебную квартиру.

«Хотя, – подумала я, – ведь мы не расписаны, так что его с женой никто не ждет».

Из светло-зеленой записной книжки с изображением горы Фудзи на обложке:

«Жизнь подобна коробку спичек. Обращаться с нею серьезно – глупее глупого. Обращаться несерьезно – опасно».

«Жизнь похожа на олимпийские игры, устроенные сумасшедшими. Мы должны учиться бороться за жизнь, борясь с жизнью…»

«Жизнь подобна книге, в которой недостает многих страниц. Трудно назвать ее цельной. И все же она – цельная».

«Жизнь – сложная штука. Сделать сложную жизнь простой способно только оружие. Потому-то цивилизованный человек, обладая мозгами людей каменного века, и предпочитает убийство любой дискуссии».

Акутагава Рюноске

И вот мы на месте! В Токио пробыли день, но я так устала и перенервничала, что плохо воспринимала окружающие красоты. Петр находился в приподнятом настроении, и не успели мы приехать из аэропорта в город, как сразу потащил меня в Гиндзу[2]. Ему хотелось купить мне что-нибудь. Я плелась за ним, обозревая множество витрин с выставленным товаром и без конца отказываясь от его безумных предложений купить это или то. Но он все-таки приобрел для меня в одном магазинчике перламутровую заколку для волос, которая была выполнена в виде изящной бабочки. Потом мы перекусили в маленьком кафе с европейской кухней, и Петр повел меня к какому-то древнему на вид зданию.

– Кабукидза! – гордо сказал он, махнув рукой в сторону здания.

– И что? – устало спросила я.

– Глупышка моя! – расхохотался он. – Это знаменитое здание театра Кабуки. Я, по правде говоря, все еще удивлен, какой ненормальный решился открыть в вашем провинциальном городке такой театр. Ведь это необычайно сложное искусство! По правилам актеры должны изъясняться только на старояпонском языке. Хотя в Кабукидза есть специальные наушники на местах, и в них идет синхронный перевод на английский.

– Да разве у нас настоящий театр? – отмахнулась я. – Так, стилизация! У нас и спектакли-то шли не больше часа, а реально они должны продолжаться никак не меньше трех. Мы никогда не могли осилить пьесу целиком, поэтому представляли обычно только один акт.

– Может, зайдем на представление? – оживился Петр.

– Нет, в другой раз, – взмолилась я. – У меня уже сил нет!

Перелет, погода более теплая, чем в Москве, но очень сырая и ветреная, шумный, чужой и нарядный город с непривычными для глаз пестрыми красками, звуковой фон незнакомой речи – все это действовало утомительно. Хотя многие говорили на английском, поэтому абсолютный вакуум я не чувствовала.

Мы переночевали в гостинице, причем я даже не помнила, как заснула, и на следующий день улетели в Наха. Выйдя из самолета, сразу попали в летний, сияющий ярким солнцем мир субтропиков. Дом, где жил Юкио, находился на окраине города возле большого парка. Он внешним видом походил на серые панельные пятиэтажки, которых так много в России. Квартира располагалась на втором этаже. Лифт отсутствовал. Мы поднялись, открыли двери и вошли. Квартира была двухкомнатной, небольшой и почти пустой. В спальне прямо на полу лежал квадратный матрас, застеленный ярким, расшитым узорами покрывалом. На нем я увидела два валика и поняла, что они заменяют подушки. В гостиной пол застилали разноцветные циновки, и стоял очень низкий деревянный столик. В стене находилась полукруглая ниша, в которой возвышалась керамическая ваза, расписанная цветами и бабочками. Встроенные шкафы-купе казались просто деревянными стенами, и я их сразу даже не заметила.

– Ну вот и наше жилье! – радостно сказал Петр и снял ботинки у двери.

Через несколько дней я привыкла и даже обустроилась в этом пустом пространстве. Разложила вещи по шкафам, купила несколько стилизованных нарядов, красивый сервиз из тончайшего просвечивающего на солнце фарфора и чай разных сортов. Я уже чувствовала себя спокойно, и мне даже нравилась роль молодой жены. Петр улетел на три дня в Токио, предварительно купив мне мобильный телефон для связи. Для меня это было диковинкой, и я весь вечер его изучала. Хорошо, что инструкция была не только на японском, но и на английском.

Петр вернулся ближе к вечеру, но не один, а с тремя друзьями. Стройный симпатичный парень по имени Тору и хорошенькая смешливая девушка, ее звали Манами, были токийцы, а Степан – русский. Он выглядел, как хрестоматийный богатырь, широкоплечий, мускулистый, высокого роста, но с милой и какой-то застенчивой улыбкой. Я приняла их, как настоящая хозяйка, накрыла столик и пригласила присесть. Токийцы общались с нами только на английском. Петр находился в крайне возбужденном состоянии. Таким я его еще не видела. Они начали обсуждать какие-то свои дела, а я вышла на балкон и стала смотреть на сочную зелень парка, подсвеченную редкими фонарями-шарами. Скоро ко мне присоединился Степан. Он сказал, что говорить о делах ему наскучило и лучше полюбоваться на прекрасный вечер в компании прекрасной девушки. Я улыбнулась, глядя в его светло-карие блестящие глаза, и мы начали непринужденно болтать о всяких пустяках. Как выяснилось, он работал по контракту в Токио в той же области, что и Петр. Но про это он рассказывал нехотя и очень уклончиво.

– А ты из Москвы? – поинтересовался он.

– Нет, – ответила я. – Живу в столице всего несколько месяцев. А вот сейчас здесь оказалась.

– И это отлично! – чему-то обрадовался Степан. – И я рад, что у моего друга такая красивая девушка!

– Спасибо, – тихо проговорила я, отчего-то засмущавшись.

Все остались ночевать у нас. Ребята устроились в гостиной на циновках.

Следующий день прошел насыщенно. Тору предложил отдохнуть на пляже, и мы, мгновенно собравшись, поехали на берег океана на местном автобусе. Через полчаса были на месте. И тут же решили покататься на яхте с подводной палубой. Рейс длился около часа, и мы вдоволь налюбовались красотами морского мира через довольно большие и почему-то прямоугольные иллюминаторы. Потом обедали в маленьком рыбном ресторанчике. Я уже начала уставать и захотела домой. Но парни решили, что им необходимо заняться дайвингом, тем более на пляже была такая услуга. Предложили и нам, но я тут же отказалась, так как всегда боялась воды. Манами тоже встретила эту идею без особого восторга.

– Мы лучше посетим какой-нибудь массажный салон, – сказала она ребятам. – А то Таня без привычки устала.

– Вот-вот! – обрадовалась я.

И мы, оставив ребят на пляже, отправились в салон талассотерапии[3], который находился совсем недалеко и который, как оказалось, уже посещала Манами в свои приезды в Наху.

– Там джакузи с минеральной водой, – говорила она на ходу. – Но учти, захочешь капсулу с грязью, знай, что она необычайно полезная, но и необычайно вонючая.

Она рассмеялась. И я засмеялась вслед за ней. Настроение было превосходным, несмотря на то, что Петр завтра улетал с ребятами обратно в Токио.

Вернулись мы в квартиру поздно вечером и сразу легли спать. К тому же я прилично обгорела на солнце. Хотя масло, которое мне втирали в салоне, значительно смягчило кожу.

Этот день запомнился мне в мельчайших подробностях. Он напоминал прекрасную яркую и беззаботную бабочку, присевшую на раскрытый цветок сливы и упивающуюся мягким солнечным светом.

«О, цикада не плачь!

Нет любви без разлуки

Даже для звезд в небесах».

Исса

Ну, вот я и дошла до другого дня! Я старалась забыть о нем. Ох, как старалась! Вечером 20-ого марта я ждала Петра домой. Он должен был приехать на целых четыре дня. Но он что-то сильно запаздывал. Ужин остыл, но я так к нему и не притронулась. Его телефон был отключен. Я попыталась несколько раз связаться с ним, но потом только ждала.

Петр не приехал. И не позвонил. Поздно вечером я впервые за этот день включила радио и тут только узнала о трагедии в токийском метро. Сведения, сообщавшиеся СМИ, были сумбурными и противоречивыми. Ясным было только одно, что какая-то террористическая группировка распылила нервнопаралитический газ на станциях метро. Были жертвы, многие попали в больницы. Точное количество еще никто не знал. Пока я слушала эти ужасающие новости, сердце начало щемить.

«А вдруг и Петр попал туда?!» – мелькнула абсурдная мысль.

И сердце сжалось от страха. Но я тут же попыталась себя успокоить, так как знала, что он не пользуется токийской подземкой. Всю ночь я не сомкнула глаз и не выключала радио.

А на рассвете явился Петр. Он был сильно пьян, в грязном костюме, словно спал на земле, с посеревшим одутловатым лицом и безумными глазами. Из-за сильно расширенных зрачков они казались черными и страшными. Он ввалился в комнату и упал на циновки. Я пыталась раздеть его, но он начал отбиваться, выкрикивая что-то бессвязное. И я оставила его в покое. Петр тут же захрапел, а я ушла в маленькую комнату, легла на матрас и сжалась в комочек от ужаса и нереальности всего происходящего.

Через какое-то время я услышала, что Петр перестал храпеть. Вот он встал и начал всхлипывать. Почему я не побежала к нему? Почему?! Этот вопрос мучает меня всю жизнь. Но я словно оцепенела в тот момент и лежала, все так же молча и неподвижно. Я услышала, как он ходит, чем-то шуршит, вот что-то упало…

– У-ух! – глухо и протяжно вскрикнул он с такой мукой в голосе, что у меня от ужаса перехватило дыхание.

Я услышала стук, словно Петр с размаху грохнулся на колени. Я влетела в комнату и остолбенела. Он действительно стоял на коленях, вцепившись обеими руками в рукоятку сувенирного ножа для харакири, который он купил в подарок младшему брату. Лезвие почти полностью вошло в его живот.

– Беги! – прохрипел Петр, делая резкое движение руками вверх.

Словно в замедленном кошмаре я увидела, как лезвие режет кожу, как начинают выпирать кишки, как кровь брызгает темными густыми фонтанчиками. Петр судорожно втянул воздух и рухнул на бок, все также не выпуская рукоять ножа. Я кинулась к нему и впервые в жизни заглянула в зрачки смерти.

Что было потом, я помню не очень ясно. Первой мыслью было тут же, не сходя с места, покончить с собой. Но я упала на колени возле тела и оцепенела, словно меня охватил паралич. Не знаю, сколько я просидела так, неподвижно глядя на любимое и уже начинающее меняться лицо. Очнулась, когда сумерки заползли в дом. Я так и не смогла прикоснуться к Петру и отползла в спальню, где впала в какое-то полуобморочное состояние. Удивительно, но я заснула. На рассвете, раскрыв глаза и мгновенно осознав все, что произошло накануне, начала плакать. Но и слезы не облегчили мою боль. Перед глазами так и стояло его лицо, перекошенное мукой, в ушах все звучал хриплый крик: «Беги!»

Я с трудом поднялась, на дрожащих ногах вышла из спальни и, стараясь не смотреть на тело, направилась в кухню. На столике заметила квадратный листок бумаги. На нем рукой Петра было написано следующее: «В моей смерти прошу никого не винить». И подпись. Я затряслась от рыданий. Потом глотнула воды и побрела в комнату. И тут только увидела у двери большую квадратную сумку и белеющую на ней записку.

«Моя любимая принцесса, – прочитала я, вытирая слезы, – простишь ли ты когда-нибудь меня? Но другого выхода я не вижу. Небо зовет меня. Сегодня страшное подозрение о правильности содеянного и вообще о выбранном пути убивает меня. Я словно прозрел. И все, что говорил Учитель, увиделось мне в другом истинном свете. Не хочу больше! В этой сумке деньги для тебя. Не трогай мое тело и немедленно улетай обратно. Власти все сделают сами. Билет на самолет до Токио в кармашке сумки. А оттуда – домой, моя принцесса. Ты сильная, и помни, что любовь есть и на небе. Живи и прощай!»

В голове у меня помутилось, я упала на пол, начала кататься и орать. Потом затихла. Внутри все окаменело. Я встала, умылась, причесалась и потом только раскрыла сумку. Пачки долларов закрывали все ее дно. Но мне было в тот миг все равно, и никаких эмоций это неожиданное богатство не вызвало. Я раскрыла молнию на боковом кармане и увидела билет на самолет, засунутый в записную книжку светло-зеленого цвета с изображением горы Фудзи на обложке. Тут же лежали еще две книжки. Светло-зеленая была более потрепана и исписана до конца. Я узнала почерк Петра. Белая, с изображением белой лилии на обложке, была заполнена наполовину. И тоже Петром. А черная, с изображением красного дракона, не содержала никаких записей. И это меня почему-то сильно расстроило. Я начала снова неудержимо рыдать. Когда немного пришла в себя, то быстро покидала свои вещи в сумку с долларами и покинула квартиру.

Перелет до Токио прошел мимо моего сознания.

Из белой записной книжки с изображением белой лилии на обложке:

«Светло – спокойно

Я б умереть хотел!» —

Мелькнуло в мыслях.

И тот час сердце мое

Откликнулось эхом: «Да!»

Сайге

«Путь Воина есть решительное, окончательное и абсолютное принятие смерти. Он означает стремление к гибели всегда, когда есть выбор между жизнью и смертью».

Мияиото Мусаси

«Меня поражает, что смерть вызывает у европейцев такой ужас. Единственное их желание – жить. Они боятся не только говорить, но даже думать о смерти. От этого вся европейская культура однобока, она перекошена в сторону жизни».

Томомацу Энтай

«Единственное чувство, общее для всех людей, – страх смерти. Видимо, не случайно самоубийство осуждается как акт безнравственный».

«Сон приятнее смерти. По крайней мере, отдаться ему легче – это несомненно».

Акутагава Рюноске

Я осталась в Токио. Время, прошедшее с того страшного дня, который казался мне жадно раскрытым цветком смерти, протянувшим ко мне свои кровавые лепестки из черных глубин ада, для меня не существовало. Мне чудилось, что я умерла, а ходит, спит, иногда ест лишь моя телесная оболочка. Я жила в небольшой уютной гостинице, построенной по европейскому образцу, в одном из районов города, находящемся довольно далеко от центра. И это меня очень устраивало. Здесь был тихий, какой-то провинциальный на вид мирок с неширокими улочками, застроенными обычными на вид панельными домами, со множеством зеленых скверов, с небольшими и разнообразными магазинчиками. Смутно помню, как я стояла в аэропорту Нарита, как тупо смотрела на табло, понимая с совершеннейшим равнодушием, что опоздала на свой рейс. Почему я не улетела следующим, сейчас мне объяснить трудно. Мой путь представлялся мне тогда наточенным лезвием вакадзаси[4], вынутого из ножен. И я балансировала на этом лезвии, стараясь добраться до его острого, срезанного под углом конца, несущего смерть. И я хотела в то время только смерти. Перед глазами постоянно всплывали строки из записки моего мертвого возлюбленного: «…помни, что любовь есть и на небе».

Что мне было делать в Москве? Или в родном городе? Я совершенно потерялась в этом черном мире страдания и пустоты и не видела из него выхода. Смерть и только смерть призывала я тогда. Наличие огромной суммы денег – под толстыми пачками стодолларовых купюр я нашла и увесистые пачки иен – избавляло меня от необходимости немедленно возвращаться на родину. И я осталась. Сняла номер в этой гостинице, за английское название которой совершенно случайно зацепился мой потухший взгляд, когда я ехала в такси. Закрывшись в номере и вывесив табличку «Не беспокоить», я впала в такое дикое отчаяние, что начала кататься по огромной квадратной кровати в спальне. Я рыдала, рыдала, рыдала, и не могла остановиться. У меня не осталось ни одной фотографии Петра, и это сводило меня с ума. Единственное, что я взяла из его вещей – мобильный телефон. Не знаю, сколько времени я провела в таком состоянии. Странно, что мое сердце не разорвалось. Но мне было всего восемнадцать, и молодой организм взял свое. Отчаяние начало убывать и постепенно сменилось оцепенением, подобным коме. Сутками я лежала на полу в гостиной и невидяще смотрела в белый высокий потолок.

И вот однажды, медленно перевернувшись на бок, я случайно локтем надавила на пульт от телевизора, валяющийся на полу. Громкий голос телеведущего заставил меня вздрогнуть, и я машинально посмотрела на экран. Шли новости СNN на английском языке. Услышав, что речь идет о теракте в токийском метро, я подползла ближе к телевизору, стоящему в углу гостиной на высокой металлической стойке. И вот прозвучало название газа, убившего двенадцать человек и сделавшего инвалидами несколько тысяч.

– Зарин?! – вскрикнула я. – Не может быть!

Страшная догадка кольнула мою душу, будто быстрый меч самурая.

«Неужели Петр причастен? – размышляла я, сидя перед телевизором со скрещенными ногами и беспрерывно раскачиваясь, словно пытаясь убаюкать собственную боль. – Но тогда и Тору, и Манами… Что же говорить о Юкио, работающем в Москве? Я ведь не один раз слышала слово «зарин» в их разговорах».

Мои мысли начали проясняться. Я сопоставила некоторые факты и почему-то во всех бедах обвинила друзей Петра.

«Это они втянули его в такое черное дело, – размышляла я. – Я ничего наверняка не знаю, но чувствую это! Петр был человеком радостным, светлым, он никому не мог причинить вред. Они заморочили ему голову. Юкио постоянно о чем-то секретничал с ним. И когда Петр понял, в какую ужасную историю ввязался, его светлая душа не выдержала! Он так и написал мне, что усомнился в выбранном пути. Но что за учителя он упоминает? Не знаю…ничего не знаю… Но все равно, это они, они во всем виноваты! И так называемые друзья Тору и Манами! Уверена, что они тоже причастны! Когда они приезжали к нам, то постоянно о чем-то шушукались. Все это одна японская шайка! Один Степа, по-видимому, ни причем».

И тут же, в одно мгновение я их всех возненавидела. Я уверила саму себя, что именно их действия привели моего любимого к смерти. И не только его одного. Но эта жгущая ненависть, как это ни покажется странным, вернула меня к жизни. Мне захотелось найти моих врагов и посмотреть им в глаза, чтобы они, увидев мою нечеловеческую муку, смешанную с этой ненавистью, также потеряли покой и мучились всю оставшуюся жизнь. Я виделась себе каким-то неизвестным божеством, наподобие буддийского бога Фудо Мео («Неподвижный»). Его изображение с мечом в правой руке и веревкой – в левой, с пылающими страшным гневом глазами и оскаленными зубами поразило меня в одной из пагод Нахи. Но мои глаза на лице придуманного божества умели выстреливать огненными молниями. Картины испепеления моих врагов при помощи одного только взгляда вызывали радостный трепет в моей измученной душе и улыбку на губах. И я словно начала жить заново, поддерживаемая этими видениями.

Я стала выходить на улицу, нормально питаться и интересоваться всем, так или иначе связанным с газом «зарин» и терактами в метро. Остальные новости проходили мимо моего сознания. И вот как-то прозвучало название секты «Аум Синрикё» и имя главного руководителя, так называемого Учителя. И я окончательно прозрела. Но верхушка Аум, включая самого Сёко Асахару, упорно отказывались брать на себя ответственность за этот теракт.

Из черной записной книжки с изображением красного дракона на обложке:

«Асахара» в переводе с японского – сияющий свет в долине конопли».

«Звенит колокол зари нового мира.

И нас ждет предсказанный мир.

Пришел с Небес Света и Звука,

Пришел с Небес Ахура

Спаситель Истины.

Полностью преодолеть свои собственные страдания —

Вот что такое Любовь».

Из текста медитативной песни Аум

«Сёко Асахара, настоящее имя Тидзуо Мацумото, родился в семье ремесленника в 1955 году. Образование получил в интернате для слепых, где обучался иглоукалыванию, массажу и основам мистических знаний. Некоторое время провел в Индии, где обучался у знатоков буддизма. Отсидел за торговлю «целебными» напитками. В 1987 году основал тоталитарную деструктивную секту Аум Сенрикё. Поставил задачу захватить власть вначале в Японии, затем во всем мире».

Узнав название секты, я начала собирать все доступные сведения о ней. Оказалось, что Аум Сенрикё действовала и в России. То, что мой любимый принадлежал к Аум, не вызывало у меня больше никаких сомнений. И вся моя ненависть, гнездящаяся в душе черным клубком ядовитых змей, направилась на персону главы секты Сёко Асахара. Я денно и нощно желала ему всяческих страданий, страшной мучительной смерти и невыносимого горя всем его близким. В новостях упоминалось о детях сектанта. Им я тоже желала смерти…

В конце апреля буйное разноцветье японской весны немного смягчило мою боль. И я большую часть времени стала проводить в парках. С 29-ого апреля – праздник День Зелени, по 5-е мая – старинный праздник ирисов, ставший в наше время Днем Детей, у японцев традиционная пора отпусков. И эта «золотая неделя» обуславливает сильное оживление на улицах, в магазинах, парках. Даже в нашем тихом районе это было очень заметно. Я с удивлением отметила, что число жителей в эти дни словно выросло в десятки раз. А в День Детей многие дома и балконы украсились коинобори – сконструированными из цветных кусков материи карпами, развевающимися на длинных шестах. Я смотрела, как узкие полоски ткани, символизирующие водяные потоки вокруг рыб, колышутся на ветру, как маленькие нарядные японцы важно гуляют, держась за руку довольных родителей, как стрижи, громко крича, пролетают над развешенными коинобори и, делая головокружительные виражи, взмывают вверх, и моя боль начинала таять в этом беззаботном радостном мире. Знаменитое цветение сакуры уже шло на убыль, и я с опозданием любовалась островками бело-розовой пены среди зелени садов. В двух кварталах от моей гостиницы я обнаружила рыбный ресторан, где подавались очень вкусные жареные сардины. Я пристрастилась к ним и почти ежедневно ходила туда обедать. Также мне пришелся по вкусу отядзуко. Так назывался политый чаем мелкий рис.

В гостинице, заселенной в основном немцами и англичанами, меня часто принимали за японку. Глядя в зеркало на свое бледное, исхудавшее личико, я действительно стала отмечать какие-то новые черточки. Гены – вещь загадочная. Та часть крови, которая перешла от моего деда-японца, стала вдруг проявляться ярче. И я неуловимо менялась, невольно подчиняясь тому, что шло изнутри, из какой-то вековой памяти генов, и входило в меня извне, из окружающей среды. И мне нравились эти изменения.

Сейчас я понимаю, что моя психика нашла таким образом путь к спасению. Русская девушка Таня медленно исчезала во мне, уступая место своему японскому двойнику. Инстинктивно я подыгрывала этому процессу и стала интересоваться не только новостями об Аум, но и событиями культуры, обычаями, простой жизнью японцев. Посетив

несколько специализированных магазинов, я приобрела кое-что из традиционной японской одежды. Как выяснилось, настоящее охасёри, женское кимоно, стоило бешеные деньги, поэтому я остановилась на вполне достойных дешевых аналогах. Светло-фиолетовый с темно-розовыми цветами пионов халат из шелковой ткани, поданный мне в одном из магазинов продавщицей, вызвал недоумение. Мне он показался бесформенным и огромным для моей исхудавшей фигуры.

– А вы поможете мне примерить? – спросила я.

Беспрестанно улыбающаяся продавщица ловко накинула его на меня и затянула талию специальным поясом оби. Я посмотрела в зеркало в примерочной и впервые ощутила радость. Эту молоденькую изящную японку, которую я видела в отражении, я не знала. И это незнание значительно уменьшало боль, гнездящуюся во мне.

– Бютифул, вери бютифул, – твердила продавщица на ломаном английском, отходя мелкими шажочками назад и неустанно кланяясь.

Я выбрала еще две расцветки. Одна ткань была в простую сиренево-белую полоску, а другая ярко-алая с золотыми цветами хризантем. Продавщица подобрала мне подходящие по цвету оби. Расплатившись, я вышла на улицу, прищурившись от сильного солнца. Через дорогу находился парк, с другой стороны которого располагалась моя гостиница. Я глянула на изогнутую крышу пагоды, краснеющую вдали между деревьями, и решила пройтись через парк. В этот момент мимо медленно проехала спортивная машина. Из нее высунулись два парня и что-то весело сказали мне по-японски. И это показалось крайне странным, потому что, как я уже поняла, характерной чертой японцев была гипертрофированная вежливость. Я сама несколько раз наблюдала, как на узких улочках нашего района водители машин вежливо пропускают велосипедистов. При этом еще частенько кланяются, опираясь рукой о баранку. Велосипедисты тоже кланяются в ответ, не выпуская из рук руль и, кажется, что они отжимаются от этого руля. А тут два каких-то парня посмели мне что-то предложить!

Я мгновенно разозлилась и, не удержавшись, показала им средний палец, поднятый вверх. Они расхохотались, крикнули протяжно: «До-одзо!», что значит на японском «пожалуйста», и прибавили скорость, скрываясь за поворотом. Я проследила взглядом за их машиной и тут заметила вдалеке небольшую сувенирную лавку с выставленным на улицу столиком, на котором пестрели всевозможные безделушки. И машинально направилась туда.

Толстая японка средних лет, державшая за руку маленькую девочку, сосредоточено копалась в рядах цветных бус, разложенных на столе. Мне не хотелось возле нее останавливаться, и я зашла внутрь. И сразу заметила на полке за продавцом точно такой же сувенирный набор для харакири, какой был у Петра. Сердце мое замерло, ноги стали, как ватные. Я показала на бамбуковую коробку, и продавец, на вид китаец, с готовностью открыл ее. Я достала задрожавшими пальцами деревянные лаковые ножны, лежащие на маленьком свернутом белом коврике, вынула узкий легкий кинжал около 25-ти сантиметров длиной и прижалась щекой к холодному, острому лезвию. Перед глазами вновь возникло смертельно белое, перекошенное мукой лицо Петра, и я, не выдержав, тихо застонала.

– Но, но, мадам, – залопотал продавец, мягко отнимая у меня нож. – Кусунгобу но!

Кусунгобу, как я уже знала, назывался специальный кинжал для ритуала харакири. Я с непониманием смотрела, как продавец быстро прячет коробку под прилавок.

– Но я хочу купить, – сказала я, с трудом улыбаясь и протягивая ему деньги.

Он неуверенно улыбнулся в ответ, нырнул под прилавок и быстро разложил передо мной шелковые расписные и деревянные резные веера, нитки белого и розоватого речного жемчуга, какие-то безделушки из цветных камней, гофрированные бумажные зонтики.

– Для мадам, – сказал он, не переставая улыбаться.

Но я упрямо покачала головой и сказала, что хочу только кусунгобу. Продавец шумно вздохнул, укоризненно покачал головой и после краткого раздумья выложил коробку на прилавок.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.