Глава 3 Либерализация цен и секса

Но почему же, даже после того, как мы проанализировали влияние на жизнь российской женщины МММ-модели (морали, медиа и медицины), у нас все равно осталось ощущение, что какая-то деталь пазла отсутствует?

Мне кажется, то, что случилось в России в 1990-е годы и что принято называть сексуальной революцией, скорее похоже на хаос сексуальной информации. Он был очень похож на экономический хаос, который творился в те годы. Когда правительство приняло решение в одночасье перейти к рыночной системе без какой-либо моральной подготовки (а отношения при капитализме – это психологически совсем другой мир) и финансовой поддержки предприятий (был госзаказ – и вдруг его нет, как хотите, так и зарабатывайте), случилась кровавая схватка за собственность, обрушение финансовой системы, массовая безработица и местами даже голод. А вот Китай нашел другое решение этой задачи: государство оставило госзаказы как поддержку для многочисленных госпредприятий, чтобы избежать их краха. Помимо обязательных заказов предприятие могло заниматься и коммерческим производством, забирая себе прибыль.

Девяностые были не так давно, еще свежи воспоминания о том, как проституция стала считаться престижной профессией, а в подростковых журналах можно было встретить такое письмо от читательницы: «Мы уже все перепробовали, и моему парню скучно со мной в постели, он предлагает мне анальный секс втроем, не знаю, стоит ли мне соглашаться. Маша, 13 лет». Я не шучу, почитайте подборку, например, журнала COOL тех времен. Вместе с тем не было никакой внятной научной информации о сексе, так же как и навыков заботы о себе и своем сексуальном здоровье[124]. К тому же процветали карательные акушерство и гинекология, «насилие в родах» – специфическое поведение медицинского персонала по отношению к роженице, которое было так распространено (да и сегодня нередко встречается), что считалось не дикостью, а традицией.

Там, где нет окультуренного религиозного чувства, с христианским отношением к любви, берут верх архаичные формы взаимодействия с миром и людьми. Об этом хорошо написала Е. А. Белоусова:

Распространенный мотив женских рассказов о родах – унижения и оскорбления, которым они подвергаются в роддомах. Объяснение, даваемое этому явлению самими женщинами, – усталость и занятость медперсонала при низкой зарплате – не представляется достаточным. Отношение медперсонала – как везде у нас. Их тоже можно понять – они уже тоже озверевшие, как все, по-моему, в нашей стране… Всё это, конечно, от зарплаты зависит, от условий, в которых люди работают… целая комната детей, и одна сестра еле живая приходит за копейки – ну так что ожидать. Объяснение медработников – необходимость снятия стресса – также не представляется удовлетворительным: «Совсем не ругаться на операциях гораздо труднее для психики. Высказаться – значит ослабить напряжение, поймать спокойствие, столь необходимое в трудных ситуациях хирургов… К вопросу о слежении: ни один хирург, что ругается на операциях, не теряет контроля над собой. Он сознательно ругается. Уж можете мне поверить» (Амосов 1978: 99–100). Такие объяснения не отвечают на вопрос, почему именно этот способ разрядки выбирается из тысячи возможных психотехник. Исследования психологов показали, что на сильный стресс, напряжение человек реагирует молчанием, в то время как реакцией на слабый стресс может быть брань, инвектива.

Представляется, что в данном случае мы имеем дело с так называемой социальной инвективой, используемой определенной социальной группой в определенной ситуации (Жельвис 1997: 37–39; Ries 1997: 72). По В. И. Жельвису, одной из важнейших функций инвективы является снижение социального статуса оппонента (Жельвис 1997: 100). Цель инвективы – заставить оппонента осознать всю бездну своего ничтожества. Однако остается неясным, почему именно в этом месте и в это время женщине требуется внушить подобное представление.

Ситуация несколько прояснится, если мы вспомним о том, что роды традиционно относят к переходным обрядам, теория которых разработана А. Ван-Геннепом (van Gennep, 1960) и развивается В. Тэрнером (Тэрнер, 1983). Суть обрядов перехода заключается в повышении социального статуса иницианта. Для этого он должен символически умереть и затем вновь родиться в более высоком статусе. Путь к повышению статуса лежит через пустыню бесстатусности: «Чтобы подняться вверх по статусной лестнице, человек должен спуститься ниже статусной лестницы» (Тэрнер 1983: 231).

В «обычной» жизни беременная женщина обладает достаточно высоким социальным статусом, она уже в большой мере «состоялась»: как правило, уже вышла замуж, овладела профессией, достигла некоторого материального благополучия, и главное – она уже практически мать. Но в ритуале ее статус «волшебным образом» невероятно снижается. Ей предписывается пассивность и беспрекословное послушание, покорное принятие нападок, ругани и оскорблений. Все это полностью соответствует традиционному поведению инициантов в описании Тэрнера: «Их поведение обычно пассивное или униженное; они должны беспрекословно подчиняться своим наставникам и принимать без жалоб несправедливое наказание» (Тэрнер 1983, c. 169). И это обстоятельство нисколько не мешает тому, чтобы быть одним из главных действующих лиц ритуала: это специфика роли. Главный герой в ритуале играет пассивную роль: обряд совершается над ним, ему жестко предписывается недеяние (Байбурин 1993: 198). По наблюдению Т. Ю. Власкиной, описывающей родильный обряд в донской казачьей традиции, «будучи не столько субъектом, сколько объектом ритуальных манипуляций, роженица, согласно традиционным нормам, как правило, бессловесна… Женщина в родах становится бессловесным пассивным телом…» (Власкина 1999: 4, 6). Западные и русские феминистки возмущаются бездействием женщины в родах: ей не дают действовать, отвечать за свои поступки, играть по своему сценарию. Но это оказывается невозможным при столкновении с огромной силой традиции. Представляется, что в данном случае бездействие не просто отсутствие действия, а значимый элемент обряда. С бездействием связана специальная роль иницианта, предполагающая пассивность, идентификацию с податливым материалом в руках посвятителей, из которого в ходе ритуала сделают то, что надо («у подобных испытаний есть социальный смысл низведения неофитов до уровня своего рода человеческой primamateria, лишенной специфической формы…» (Тэрнер 1983: 231)).

Интересно, что при описании своих переживаний, касающихся предстоящих родов, информанты используют метафору, предельно точно воспроизводящую форму архаического обряда инициации: посвящаемого проглатывает чудовище (Пропп 1996: 56). Апелляция к этому архетипическому образу лишний раз свидетельствует о восприятии современным сознанием внутренней сущности родильного обряда как инициационной:

Первый раз представление о родах было такое, как будто бы я, как жертва несчастная, в пасть к Ваалу по конвейеру качусь. Я почему говорю – конвейер, потому что именно как на дорожке – я могу не делать никакого движения, но меня все равно тащит и влечет. Это еще от неизвестности, там. Мне мерещилось, что-то там такое было. Но я старалась просто об этом не думать. И все эти заботы, конечно, тоже – я думала – Господи, это значит привязан, много всяких мыслей было. Но и сам процесс родов – тоже он. Я помню, что как подумаю – сразу какая-то такая зубастая харя мерещилась. Не то чтобы я представляла себе зубастую рожу, а вот этот вот в глубине какой-то образ сразу всплывал – нечеткий, страшный. Именно вид какой-то темной пасти с огнем в глубине этой пасти, и что я туда провалюсь и не знаю, что там будет – может, даже помру. Но я просто старалась об этом не думать. Но все равно же так или иначе эти мысли приходят, и чем дальше, то… Единственное, что я понимала, – что не я первая, не я последняя и не отвертишься – это не рассосется само, неизбежно. А второй раз я, конечно, боялась, но боялась уже совершенно определенного – что больно будет там это и еще раз[125].

Вспомним плоды Октябрьской революции, которым на самом деле завидовали феминистки всего мира, и добавим в этот безумный исторический коктейль еще один ингредиент.

Дмитрий Жвания, кандидат исторических наук:

Уже во второй половине декабря 1917 года Ленин подписал декреты «О гражданском браке, о детях» и «О расторжении брака». Большевики предоставили российским женщинам такие права, какие западным женщинам в то время и не снились: право оставлять после замужества свою девичью фамилию, делать аборт.

…В молодой Советской России получили распространение две теории сексуальной революции. Первая – теория «стакана воды»: любви нет; есть физиологическая потребность, которая должна находить удовлетворение без всяких условностей – так же легко и просто, как утоление жажды. Вторая – теория «крылатого Эроса». Она отрицала исключительность любви и осуждала выделение пары из коллектива. «Всё для любимого человека!» – это лозунг индивидуалистической буржуазной морали, утверждали сторонники теории «крылатого Эроса», а разработчиком ее была Александра Коллонтай.

…Так или иначе, в 1930-е годы сексуальные эксперименты закончились. Но не только и не столько по воле Иосифа Сталина, возродившего, как подчеркивает его оппонент Лев Троцкий, «культ семьи». Все эти теории сексуальной революции, будь то «стакана воды» или «крылатого Эроса», не учитывали того, что декретом нельзя людям запретить ревновать, желать побыть наедине с любимым человеком и хотеть обладать только им, а не получать в партнеры того, на кого укажет «безликий и могущественный товарищ Коллектив». Может быть, это – мещанские желания. Но они укоренились в человеческой природе за то время, что человек вышел из первобытной дикости[126].

И маятник качнулся в другую сторону. Смею предположить, что ни одна другая страна не переживала подобных потрясений в экономике и политике за столь короткий по историческим меркам срок, не оказывалась в подобном хаосе моральных ориентиров, когда одно поколение не могло научить другое «адаптивным стратегиям сексуального поведения», – слишком быстро все менялось.

Кроме того, со временем заметно изменилась природа брака. Очень долго он был чем угодно, только не эмоциональным партнерством. Здорово, конечно, когда такое получалось, но это было бонусом, дополнением. В основе же лежали совсем другие вещи. Во-первых, если вспомнить историю, женщина уходила из-под опеки отца под крыло мужа. Она не могла получать образование[127] и работать, была зависима от мужа, и речь шла не о любви, а о выживании. Во-вторых, брак часто становился решением финансовых и политических проблем, выгодным союзом и шахматным ходом. В-третьих, вариантов особенно не было: или замуж, или серьезные проблемы социализации.

Когда увеличилась продолжительность жизни[128], изменился и брачный возраст[129], из чего в первую очередь следует, что люди стали вступать в брак с интеллектуальным и финансовым багажом. Брачный контракт перестал быть чем-то постыдным и неискренним. Сегодня люди гораздо проще, чем век назад, относятся к разводам[130] и добрачным отношениям[131], в том числе включающим совместный быт и воспитание детей. Брак стал личным проектом, цель которого – эмоциональный комфорт, потому как все другие жизненные цели вполне возможно достичь и без брака.

Венцы над брачующимися – это не только благословение, но еще и венцы мучеников, потому что христианский брак – это труд, преодоление и жертва

Самое интересное, что христианский брак, который обычно является эталоном отношений, заключается на всю жизнь с одним человеком. И в христианской традиции он рассматривается как подвиг мученичества, как нечто, что неподвластно человеку самому, а лишь с Божьей помощью осуществимо. Венцы над брачующимися – это не только благословение, но еще и венцы мучеников, потому что христианский брак – это труд, преодоление и жертва. Это выбор людей, которые таким образом решили посвятить свою жизнь Богу и ищут любовь в себе через союз с ближним своим. Но к подвигам нельзя принудить, нельзя обязать человека стать святым. И перед глазами обывателя не так уж много примеров, с которыми он мог бы сравнить свои отношения и ответить на чрезвычайно важные для себя вопросы: «Все ли со мной в порядке? Мои отношения с любимым человеком здоровые или проблемные? И вообще, что такое нормальные отношения?» Не найдя ответов, человек ищет критерии нормы в формальных атрибутах: свадьбе, детях, общем круге друзей или традициях, с которыми, как мы выяснили, в наших краях имеются некоторые проблемы.

Кто-то считает, что «Ромео и Джульетта» – история о гормональной лихорадке двух подростков, которая через пять дней после их знакомства закончилась двойным суицидом, – про любовь

Еще человек предпринимает отчаянные попытки сравнивать свои отношения и чувства с образами, которые предлагает общество, и в том числе литература и кинематограф. И здесь кроется неприятный сюрприз: легенда о страстной любви на всю жизнь, о счастье, которое вдруг сваливается на голову раз и навсегда, существует уже много веков. Но ключевое слово здесь – «легенда».

Книги и фильмы создали иллюзию существования большой и чистой любви, которая непременно заканчивается браком, и «жили они долго и счастливо». Часто проблемы в этих сюжетах – внешние, враги и неприятности лишь сильнее сплачивают «настоящую» любовь. Конечно, были и есть кинофильмы[132] (не только артхаусные), где сюжет посвящен тому, что происходит со многими семьями на самом деле. Но в коллективном бессознательном все равно сильна идея о сферическом коне в вакууме[133] – идеальном браке, который «удается всем, кроме меня».

Вопрос в том, что масскульт называет любовью. Кто-то считает, что «Ромео и Джульетта» – история о гормональной лихорадке двух подростков, которая через пять дней после их знакомства закончилась двойным суицидом, – про любовь. Кто-то завистливо вздыхает, пересматривая в сотый раз фильм «Красотка» о неуверенном в себе мужчине, который не способен на эмоциональный контакт и пытается избавиться от своей тревоги с помощью контроля (деньгами и властью) над заведомо уязвимой партнершей.

Об этой проблеме интересно пишет в своей книге всемирно известный специалист по терапии зависимостей Робин Норвуд

У нас очень мало примеров любовных связей, в которых равных партнеров объединяют здоровые, зрелые, честные отношения, когда они не используют друг друга и не помыкают друг другом. Я усматриваю здесь две причины. Первая: честно говоря, в реальной жизни такие отношения встречаются крайне редко. Вторая: поскольку в здоровых отношениях эмоциональный компонент не столь явно выражен, как в бурных страстях, которыми отмечены нездоровые отношения, их драматический потенциал часто ускользает от глаз писателей, сценаристов и авторов песен. Если нас преследуют нездоровые отношения, возможно, причина в том, что иных мы практически не видели и не знаем. Из-за того, что вокруг так мало примеров зрелой любви и здоровых отношений, я уже много лет лелею мечту взяться за перо и написать по одной серии для каждой из главных мыльных опер. В моих сценариях все действующие лица будут относиться друг к другу честно, с любовью и заботой, не держа камня за пазухой. Никаких обманов, тайн, интриг. Никто не хочет быть ничьей жертвой, никто не ищет себе жертву. Пусть хоть один-единственный раз зрители увидят людей, которых связывают здоровые отношения, основанные на подлинной общности[134].

Действительно, за страстями и интригами наблюдать гораздо интереснее, и Шекспир всегда учитывал это в своих сюжетах. Я ничего не имею против сказок. Однако люди ищут нереальные образы в жизни и разочаровываются, когда обнаруживают, что единорогов, оказывается, не существует. Но это не все: они корят себя за то, что не способны создать и поддерживать «идеальные» отношения, как в кино.

Кроме сказочных сюжетов, кино дает еще и неполную картину отношений: это часть истории, да еще и выхваченная из нереальности. Похоже на ситуацию с диетами, где похудение – это лишь начало, а возвращение веса – продолжение истории, которое обычно оставляют «за кадром». Эндорфиновая «инъекция» первого этапа близости не только необязательная их часть, но в принципе всего лишь часть – такова анатомия отношений, как бы нам ни хотелось иного. Чтобы регулярно потреблять «первую дозу» влюбленности, некоторые то и дело переходят из одних отношений в другие[135].

Почему так непросто ответить на вопрос, что такое любовь? Как ни странно, но сложность может быть связана с лингвистической проблемой. Например, древним грекам в этом вопросе разобраться было гораздо проще: у них в лексике были «эрос», «агапе», «филия» и «строге» – и каждое слово обозначало нюансы состояния, которые в русском языке смешались в едином слове «любовь», вызвав путаницу.

Древнегреческое слово «филия» не имеет точных аналогов в других языках. Оно обозначает не только «дружбу», но и «дружественность», «расположение», «притяжение», «влечение», «любовь».

«Строге» – это семейная, родственная любовь, привязанность, расположение к коллегам или даже любовь хозяина к питомцам. В социальной психологии термин «сторге» используется для обозначения любви, развившейся из дружбы или близкой к ней.

«Эрос» – любовь-страсть, ассоциирующаяся с образом мальчика со стрелами – Купидоном из римского пантеона богов. Но люди боялись его пуще демона, потому что своими стрелами он мог заставить их испытывать влечение к самому неподобающему персонажу. Купидон забавлялся стрельбой в кого попало, обрекая случайных людей на любовные муки и страдания. «Страсть и страдания» – вот определение такой любви, именно она дает будоражащие сюжеты для книг и фильмов. Недаром орудие «эроса» – стрелы, внезапные и болезненные, как те чувства, которые возникали в сердцах людей. Да и само слово «страсть» в первоначальном смысле означало именно страдания. В современной психиатрической классификации это состояние иногда именуется «любовная зависимость»[136]. Она может принести человеку множество проблем, потому что его жизнь превращается в одержимость любимым и приносит бесконечную тревогу, нарушения аппетита, сна, навязчивые мысли и т. п.[137] Отождествление с демоном не случайно: греки подчеркивали, что эрос переживается как одержимость, как следование некоей силе извне. Эрос может противоречить воле и разуму влюбленного. В других видах любви нет подобного отождествления с каким-либо персонажем.

Последний вид любви – агапе[138]. Часто это слово употребляется в религиозном контексте, и христианская формула «Бог есть любовь» – про агапе (? ????????? ????? – «О Теосагапээстин» – так звучит эта фраза по-гречески). Эта любовь – не страдание, а СОстрадание. Это любовь, которая «долготерпит, милосердствует, не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла» (1 Кор. 13:4). Интересно отметить, что любовь определяется через отрицание, частицу «не»: ведь никто не может дать ей конкретного определения, но можно перечислить то, чего в ней точно не должно быть.

И если эрос может возникнуть из глубины подкорковых структур, благодаря нашей «внутренней обезьяне», а в случае любовной зависимости – из-за травматического опыта, то агапе не случается сама по себе. Опыт безусловной любви можно получить в семье либо обрести, следуя своим путем, чаще всего очень непростым. Собственно, в этом пути – все христианские подвиги и суть послушания – не получение алгоритма, которой точно приведет к познанию любви, но попытка, просьба к Богу: «Научи меня любить!» И брак – один из вариантов такого пути, попытка в совместной жизни увидеть в близком человеке отражение Бога и полюбить его той самой агапе, а не только эрос-любовью или родственной строге.

Что касается угасшей страсти (которая, повторимся, ни в коей мере не свидетельствует о патологии и является нормой), то это объект бесконечной наживы для масс-маркета: «Как вернуть былую страсть? Купите наше белье (духи, косметику), и ваш муж будет желать вас, как в первый день знакомства», «Посетите наш тренинг "Cтрастный секс в браке"», «Купите романтический тур "Cекс с Афродитой"». Однако любовь, а тем более страсть не подчиняется логике и не живет в клетке алгоритмов.

Об этом прекрасно написано в книге Эстер Перель «Размножение в неволе. Как примирить эротику и быт»:

Сегодня любовь – это не просто эмоциональная поддержка, сочувствие и партнерство, но еще и панацея от экзистенциального одиночества. Мы ждем, что партнер станет для нас укрытием от неприятностей современной жизни. И дело не в том, что мы защищены меньше, чем наши предки. Вообще-то, скорее всего, наоборот. Но современный уклад жизни лишает нас традиционных ресурсов, и складывается ситуация, когда мы вынуждены обращаться к одному-единственному человеку в поисках защиты и эмоциональной поддержки. В прежние времена для этого существовали разнообразные социальные институты. Отношения взрослых людей между собой оказались перегружены неоправданными ожиданиями[139].

В этой перегрузке ожиданий и угасает страсть-эрос, притяжение[140] пока еще далеких друг от друга людей. Именно на создании искусственной разобщенности построены все техники «возвращения страсти», например гостевой брак или включение в отношения третьего партнера. Принцип такой: чтобы появилось притяжение, надо создать условия, в которых оно может зарождаться – развести друг от друга магниты, но не слишком далеко, чтобы не пропала возможность воссоединения. Но для начала человеку следует определиться: что он ищет в отношениях – эрос или агапе? Для развития агапе нужна возрастающая близость, в которой непременно будут возникать конфликты, и придется искать компромиссы, прощать, отпускать, забывать. Это кропотливый ежедневный душевный труд.

Я не считаю, что какой-то выбор лучше или хуже. Агапе не обязательно искать в любовно-сексуальных отношениях, ее можно обрести, уединившись в монастыре или работая волонтером, ухаживая за умирающим родственником, на которого обижался всю жизнь, или выстраивая отношения со своими детьми, присматривая за приютскими котиками или работая врачом. При этом у вас может быть (или не быть) партнер, иметься развод за плечами или гостевой брак – это не влияет на силу агапе внутри вас.

Сегодня взрослые и экономически независимые партнеры часто задают себе и друг другу вопрос: «Зачем мы вместе?» И у каждой пары свой ответ, который не всегда просто понять, особенно если «личное» уже не обеспечивает притяжение к партнеру, а более свободное, нежели раньше, «социальное» не сдерживает распад. Сегодня мы живем в переходное время: старые смыслы брака начинают отмирать, женщина способна зарабатывать, а социальные институты могут обеспечить ей поддержку и защиту (по крайней мере в теории). У людей появился выбор – как, с кем и когда жить. При этом, к сожалению, пока мало примеров новой модели брака – pure relationship[141] – отношений ради отношений, союза двух самодостаточных людей, связь которых создает нечто большее, чем каждый из них может создать по отдельности. Союз таких людей можно описать философской теорией о том, что сила системы не равна сумме сил ее элементов. Когда они вместе, то один плюс один – это три. Их союз «вырабатывает» так много любви, что требуется кто-то третий, с кем можно ею поделиться: родной или приемный ребенок, другие люди, животные – все, кто в ней остро нуждается. Этот союз дает силы, а не разрушает людей, в него вступивших (как бывает при деструктивных отношениях). Этот союз не имеет правил: люди находят для себя комфортную дистанцию (от совместного проживания до гостевого брака), решают вопросы о количестве детей или их отсутствии – независимо от общественного мнения и давления родственников. Они могут оставаться близкими людьми даже после официального расторжения брака. Этот союз – несомненный труд, как и любые человеческие отношения. Но вступление в него – осознанный выбор, а не давление внешней среды или внутренних страхов, поэтому такой союз приносит радость, как любой осознанный и добровольный труд.

Мне бы очень хотелось, чтобы все вышесказанное помогло читателю увидеть: не с ним что-то не в порядке и не с его отношениями, хотя все подряд и указывают, как их следует улучшать и контролировать. Проблема, скорее всего, в том, что смешалось слишком много личных и социальных факторов, чтобы разобраться в ворохе советов, нужны время, знания и желание. Главное, чтобы громче всех рекомендаций звучал ваш вопрос: «Чего же хочу на самом деле я – не только от партнерства, но и от своей сексуальности?»

Пытаясь ответить на него, важно всегда помнить о влиянии конформизма[142]. Эволюция не подарила человеку скорость гепарда, когти и зубы льва, мощь бегемота и даже крылья не прикрутила к лопаткам, хотя, казалось бы, с ними легче спасаться от опасностей. Вместо всего этого она дала человеку конформизм – способность жертвовать своими интересами ради интересов группы.

В СССР в рамках проекта «Я и другие» проводился интересный психологический эксперимент: собирали в одной комнате десять детей, девятерым из них давали попробовать сладкую кашу и спрашивали, какая она на вкус. Те отвечали: «Сладкая». А десятому ребенку давали соленую кашу, но он все равно говорил, что ему сладко, то есть ради принадлежности к группе он отрицал информацию, которую передавали его вкусовые рецепторы. Эксперимент повторяли с разными детьми, но результат, за редким исключением, повторялся.

Когда-то конформизм был самым важным социальным механизмом. Древний человек не мог существовать без группы, изгнание из племени обрекало его на верную смерть. Да, мы родом из коллективизма, когда соседи всё про всех знали и на лавочках у подъездов ежедневно дежурил патруль нравственности, состоящий из местных пенсионерок. «Что обо мне скажут? Что обо мне подумают? Мне уже 15, а я еще не целовалась. Мне уже 16, а парня нет. Мне уже 20, а я не замужем. Мне уже 25, а я еще не родила. Все испытывают оргазм по 10 раз за ночь, а я нет. У всех по 10 любовников, а у меня только муж. У меня лишний вес, я не могу есть на людях, лучше потом дома, одна, можно научиться не замечать голод».

За этими тревогами стоит древний страх быть отвергнутым группой, и чем ближе группа (особенно семья), тем сильнее страх[143]. Родительский прессинг в виде комментариев: «А почему у тебя до сих пор нет ухажера?» – вызывает сильную тревогу именно потому, что наш мозг видит в этом сигнал опасности: группа недовольна, важно ее удовлетворить. Это автоматическая реакция, ее нельзя «удалить», можно только выносить и терпеть. Возможно, со временем вам будет легче ответить: «Мама, я вижу, как сильно ты меня любишь и беспокоишься за меня, но на данном этапе жизни я одна». Такое очень трудно произнести, но если вы чувствуете, что это вам необходимо, то силы найдутся.

Вот почему так важно пропускать свои намерения через фильтр вопроса: «Это действительно мое желание или страх не соответствовать интересам группы?» Учитывая, что социальные компасы сегодня указывают совершенно разные направления, соответствовать группе становится все сложнее. Придется заглянуть в себя и свою сексуальность – и вот тут точно следует вооружиться знаниями.