Часть вторая

Часть вторая

Я еще держала в руке свое спасение. Мне достаточно было только нажать кнопку, и долетел бы к ней, моей мамочке, мой призыв о помощи и спасении. Только она одна могла во всем белом свете помочь, сберечь меня!

 Мамочки! Родные наши, единственные! Не отворачивайтесь от нас, детей своих. Помните! Что пока вы живы, вы нам нужны, что только вы можете оберечь, защитить нас, спасти в этой трудной, взрослеющей жизни.

Не отрекайтесь, не успокаивайтесь! Помните, волнуйтесь и слушайте свое сердце! Рядом, где-то, все еще живет дитя ваше, стучится частичка вашего сердца и плоти, просит помощи. Не черствейте, не теряйте из виду нашу ауру. Тонко прислушивайтесь, ловите наши невидимые посылы в пространство, сигналы гибнущих душ! Помните, слушайте!

 Но видно, так уж устроен наш мир, что как только мама услышала мой голосок, то она успокоилась. Не знала она тогда, что в следующее полчаса, час выпадет ее девочке и родной кровинушке и не только искушения, а хуже того, тяжелые испытания.

Я не решилась, не решилась надавить пальцами кнопочку, хотя всеми своими внутренностями чувствовала беду. И она, как та волна, что с каждой минутой все возрастала за бортом, обрушилась на меня.

Уже откладывала микрофон, а спиной своей чувствовала. Чувствовала, но сначала, поняла. Что этот добряк, капитан, пьяница, просто дядя Марек может насильничать. Как я не верила этому, не хотела поверить. Ведь вдумайтесь сами. Перед пьяным, здоровенным и голым мужиком, крутит своей аппетитной попкой, Лолита. Стоит обнаженной и не защищенной спиной, и уже не прикрывается вовсе.

Поэтому, как только я почувствовала на своих плечах грубую, сильную руку, сначала одну, а затем другую, я  выскользнула, провалилась, исчезла. Раз! И меня нет!

Конечно же, я не делась куда-то, а я, просто пролетела, в одно мгновение, ступеньки каюты и уже защелкнула, за собой, спасительную задвижку, на дверце туалета. Все! Я спасена!?

С замиранием дыхания прислушиваюсь. Нет, не слышу, не ощущаю, не чувствую его!  Понимаю, что ускользнула, что спасена. Уф, слава, богу! Потом, вдруг, смеюсь беспричинно. Мне все, что только что произошло или могло произойти, показалось смешным и теперь, за закрытой дверью туалета, даже не мыслимым. Ну, скажите,  на милость, что, что он хотел со мной сделать? А самое главное, как?

Ну,  в самом-то деле? Размышляю я. Что это я? Чего я так испугалась. Он, что? Этот огромный и голый дядька, и вправду захотел сцапать и поиметь меня?

 От этих запретных слов, всплывающих из далекой памяти, я начинаю смущаться и возмущаться. Потом сомневаюсь. Потом опять возмущаюсь и наконец, просто пугаюсь. Пугаюсь того, что ведь же могло такое случиться. Ведь я же могла, да, да, я ведь точно, могла бы с ним, ну, как, там, как бы сказать… Лихорадочно перебираю, ищу эти новые для себя и пугающие, раньше совсем не нужные слова и когда, наконец, это слово медленно, всплывает в памяти, я осекаюсь. Точно! Он меня хотел трахнуть! Да, да! Трахнуть! Меня? Нет, не меня всю, а только мою малютку, мою славную, маленькую лодочку.

 От этого зажигаюсь, волнуюсь и даже, спасая от гибели, лезу к ней, своей перепуганной лодочке, пальчиками и глажу и успокаиваю, но тут же, вопреки всякому разуму, возбуждаюсь. Трогаю пальчиками, глажу, наслаждаюсь. Ах  ты, моя радость, шепчу я, поглаживая волнительный холмик, ах ты моя конфетка, моя услада. Я тебя никому не отдам на растерзание, не позволю над тобой издеваться и надругаться. Снизу ощущаю привычное тепло, сладость, которая вместе с движением пальцев сладкой истомой, приятно выламывает тело. Минуту, забываясь, ласкаюсь. Потом, получаю успокоение и вновь возвращаюсь к тому же. Как? Как,  он смог бы?

Почему-то на память тут же приходит видения той ночи. Я отчетливо, как бы вижу перед глазами вздыбленную вверх и изогнутую мачту капитана. Пальцы Ингрид, скользящие по ней и начинаю чувствовать, что не на шутку распаляюсь. Почему-то вижу не себя, а ее, с этой изогнутой крепкой мачтой и то, как она пытается оседлать ее и у нее это не получается. Я, вдруг понимаю, что уж если это не получилось бы у нее, то и у меня, никогда бы в жизни не случилось. Или, может, случилось? Так, да или нет?! И когда я представила себе, как эта капитанская мачта, врезаясь, проникает и лезет, в мою маленькую лодочку, я вся воспаляюсь и задыхаюсь от похоти.

Нет! Нет, так не должно быть! Ведь она же, нет, не она, он, нет мачта, она, она у него такая, что сразу возьмет и развалит, и просто возьмет и порвет мою лодочку! От этого я вся вскипаю негодованием. Вот, думаю, что это могло бы все же произойти, если бы вместо меня была Ингрид. И тут, вспоминаю. Ингрид!

Ну как же я так! Как я посмела забыть, не думать? Ведь, если она вдруг проснется и пьяная захочет в туалет? Да она просто вылетит за борт, как говорил Марек. Не дай бог! Немедленно к ней, немедленно спасать, быть с ней!

Осторожно выглядываю и вижу, что в каюте непривычно сумеречно, что только сейчас замечаю, как всю яхту качает. Подхожу к люку. Крышка непривычно закрыта. Вот, тебе и раз! Как, это так?

Ведь знаю, что он был всегда открыт. Сколько я на яхте, люк всегда был открыт. Понимаю, что это дело рук Марека. Зачем ему потребовалось меня закрывать? Что ему надо? Что он затеял? Пробую провернуть рукоятками, крутить и нажимаю рукой. Не получается! Тогда, вся сгорбившись, в три по гибели, становлюсь на ступеньки и, что было сил, жму на крышку люка. Она не сдвигается, кажется, что сверху прикрыта чем-то тяжелым. Еще, то же и еще раз!

Крышка откидывается. Меня ослепляет яркое синее небо с белыми, низкими облаками. Это небо плавно и сильно раскачивается перед глазами. У меня даже начинает кружиться голова. Понимаю, что это яхта сильно раскачивается.

 Осторожно выглядываю. А где же Марек? Высовываюсь осторожно, а затем, осмелев, вся вылезаю и замираю, от прекрасной и волнительной картины вокруг.

Океан взволнован валами, верхушки волн пенятся. Яркое солнце и ветер. Пока я не поднимаюсь во весь рост, и он тут же налетает, лохматит, путает волосы.

Парус выдулся большим белым куполом. Яхта сильно накренилась на бок. Корпус ее плавно, сначала проваливается, и я ощущаю легкость, а затем, вдавливает палубу в ноги, легко устремляется вверх. Мы как бы плавно катаемся с горки на горку, одновременно переваливаясь с борта, на борт. Оглядываю корму. Пусто.

Только сзади яхты, быстро расходится след и разрывается волнами, белый след в пене и пузырях. На корму угрожающе валятся волны. Кажется, еще один миг и они накроют корму. Но она, каждый раз приседая, ускользает и успевает раньше, чем они с шумом разваливаются за кормой. Мне даже немного становится страшно. Вспоминаю об Ингрид. О, боже!

Только бы она не вставала, только бы так и лежала. Вспомнила, как она лежала, волнительно расставив ноги и обнажив гребешок своих  крупных и нежных, темных губок.

- Скорей, скорей к ней! А где же Марек? Неужели он…

Меня сразу охватывает такое волнение, что я не могу заставить себя пройти вдоль борта с той стороны, где мне ближе, куда накреняется корпус. Мне просто даже страшно представить, что может случиться, там с ней?

Хочу быстро прийти на помощь, но сразу же, осекаюсь. По этому борту нельзя. Мне страшно видеть, как вдоль борта, сразу ставшего таким низеньким, стремительно летит вода, с шумом и брызгами. Медленно я ползу вдоль надстройки каюты, по другому, вставшему, как будто на ребро, борту.

 Мне страшно. Но вот ведь, же, как бывает? Одновременно страшно до жути, но  приятно смотреть на эту темно-голубую, почти черную синеву, которая, то приближается, опускаясь и почти касаясь края борта,  и эта синева стремительно пролетает мимо, то отрывается, осыпая меня мелкими и прохладными брызгами. Я крепко цепляюсь за поручень и медленно, мелкими шажками, прижимаясь спиной к надстройке, продвигаюсь к носу. Все мои мысли к ней, туда, где я оставила ее беспомощной, распластанной и вызывающе обнаженной.  Туда, куда пробрался Марек. И я понимаю, что все, что там происходит, это может быть таким, чего я боюсь, что пугает меня даже самой мыслью об этом.  Вот и последний шажок.

В следующее мгновение я замираю, от увиденной мною картины. Я так и застываю, на самом опасном месте. Замираю на переходе палубы, между бортом и носом.

- Ну и что? Что тут такого?  - Я нервно, перебиваю и  вступаюсь за Марека.

- Ну, для чего мы? Что тут такого страшного? Она же взрослая!

Смотрю на подругу. Она, от моего замечания, смотрит удивленными глазами.

-Ты, что? Ты, правда, ничего не понимаешь? Или ты прикидываешься? Марек, он же, он же ее дядя! – Наконец  произносит она, громко выкрикивая последнее слово.

- А раз дядя, то он, что? Он, что не мужик, что ли?

- Надька, ты, что?! Ну, ты даешь? Это у тебя мозги набок поехали. После твоего отчима. Наверное, только и думала, что он, да как может с тобой?

Я задыхаюсь от этого вопроса. Наступает пауза. Молчим. Я обижаюсь на нее. Думаю. Как она может? Как она может мне говорить такое?  Вот бы, думаю, тебя на мое место поставить. Это тебе не родительские фильмы смотреть. Это  правда, это реально.

- Ты, знаешь, - говорю ей без всякой обиды, - а ты поживи, как я, когда ты знаешь, что за каждым твоим шагом, он наблюдает, выжидает, все момент выбирает. Я даже при нем боялась в душе помыться, лишний раз в туалет сходить. Боялась днем заснуть, когда он после дежурства был дома. Слышала, что он вроде бы лег и спать должен, а он не спит. А когда мы с ним одни, летом, я раздета, он чуть ли не голый, расхаживает по дому. Ты ведь не была в этой шкуре, не знаешь, что это такое. И потом, мои груди! Я же видела, как он на них пялится, знала, как он загорался, когда их лапал.

Она удивленно смотрит.

- Да, да, лапал! Даже при матери. Зажмет меня в коридоре и лапает. Больно! Я же не могла об этом всем матери рассказать. Боялась, что она что-то сделает, что я стану причиной развода. Вот и приходилось мне, когда мать на работе, сидеть в своей комнате и прислушиваться к его шагам. А он ходит, ходит. Подойдет к моей двери и стоит. Я же ведь все слышу. Слышу, как он дышит, нервно. Зверь! Самый настоящий зверь стерег меня и ждал моего промаха.  Мне шевельнуть надо было, только пальчиком или охнуть не так. И все. А ведь я человек, мне тоже хотелось внимания, ласки. Ведь я же, девочка! Меня не стеречь, меня гладить надо было, баловать. Ты думаешь, что мне было легко? Представь себе, как тебе страшно, когда ты одна, беззащитная, а за дверью мужик, мужчина. Какой мужчина? Ведь если бы я только пальчиком шевельнула бы, то он бы меня, может, и  на руках носил. Я уже не говорю о том, что как бы он любил меня, как девушку, как свою женщину. Ты, знаешь, не все выдерживали. Я читала, что во многих, ты слышишь, во многих семьях, где дочери и отчимы, такие страсти любовные закипали. Куда там, Шекспир! И, что матери дочерей, не только молчали, а некоторые с дочерьми буквально сражались,  за свое право быть использованной по назначению, как женщина. Ты, почитай. Классику почитай. Одно дело, когда такое с детьми, а другое, когда, с такими как я, чужими, не родными. Улавливаешь разницу? Подруга, моя!

 И потом, ты же ведь все знаешь. Мне ведь тоже хотелось внимания к себе, у меня, между прочем, не только грудь росла, но и там все уже дыбилось. Да, что там говорить. Ты же все знаешь. Чем мы с тобой утешались? Только ты могла это делать сама и спокойно. Ты же сама мне рассказывала, что и мама тебе все условия создавала. А, я? Я же, по настоящему, себя то и потрогать не могла. Все боялась, что он увидит, подслушает и станет меня тем шантажировать. И потом. В таких семьях, я читала, девочки очень рано взрослеют. Вот это, каждодневное ощущение желания обладать тобой, исходящее от мужчины, очень рано взрослеет девочку. Ведь я же понимала, что я для него значу и кем стану, если отвечу. Я это, между прочим, и с твоей помощью, выдержала и перенесла. А многие девочки нет. Так, что подруга, давай не обижаться, жизнь сама все рассудила. Жизнь, а не люди.

Она смотрит на меня, и я вижу, что в ней многое изменилось. И хоть и был с ее стороны, первоначальный порыв, пре встречи, но сейчас, я вижу, что за ним  ничего уже не стоит. Интересно, я думаю. Услышу ли я разгадку этому из ее рассказа или надо самой догадываться?

Мы обе обиженно сидим рядом и молчим. Обстановку разряжает мама.

Она принесла чай и свое фирменное варенье из крыжовника. Очень вкусного, между прочим.

- Девочки, вы, что поругались? Ведь только же встретились? Сколько же вы не виделись? Неделю, месяц? Не виделись, а уже поругались. Интересно, почему же?

Постояла, не дождалась ответа, вышла. Мы еще минут пять сидим, к чаю не притрагиваемся. А потом я опять продолжаю.

 - Может я и наказана за то, что не отдавалась, что меня, такую бог выбрал для искушения. Ведь, посмотри, во мне все для любви и тело и грудь. Может быть, если бы не отчим, то  были бы у меня уже парни и мужчины? И все бы было, как у нормальных людей? А что теперь? У меня к ним выработалось такое чувство, ну это, омерзение, что ли? Ну, не вижу я в них искренности такой, вижу, только это желание. Как у него. И оно, их это желание, с ним все время сравнивается. Только с его желаниями все что связано, это страх, мучение для меня с детства и беспокойство за безопасность, тревога. А как должно быть? А должна быть радость, что тебя заметили, что ценят и любят, что защитит тебя любимый. И потом, должно быть желание. Слышишь, подруга, желание!

Так, что не обижайся и продолжай. Я тебя угощаю вареньем и чаем, а ты напрягайся и вспоминай. Помни, что так, как я, тебя никто и никогда не будет слушать. Девочка моя, первая! Слышишь, подружка моя верная.  Рассказывай, я тебя внимательно слушаю. На, вот чашку и варенье. Кушай и меня не забывай.

Подруга молчит, чашку берет задумчиво. Пробует варенье. Нравится. Ну, слава богу, думаю, оттаяла.

- Так о чем же ты мне так и не договорила? Ах, да! Ну, пришла ты, выглянула и что ты увидела? Рассказывай так, как будто бы ты говоришь для самого верного и самого преданного своего друга.

Улыбаюсь и она мне. Чашку ее придержала рукой и слегка поцеловала. Не в губы, в щечку. Она ободрилась и продолжает дальше.

 - Я вижу прямо перед собой. Голый, красный от загара,  волосатый зад Марека. Он, в чудесной гармонии, движется, ритмично и быстро. То опускается, то приподнимается, между ее   ног, раздвинутых в разные стороны. И я вижу, как сжимаясь, сближаются половинки его попки, когда он втискивается в нее и как, они округляются, в обратном движении. Я вижу ее острые и беззащитные, голые колени. Белые, не загорелые подошвы и ступни ног, торчащие в напряжении, с раздвинутыми, пальцами ног. Я вижу ее руки, которыми она обхватила и крепко стянула кожу, вцепилась ему в спину. Я от волнения замираю и чувствую, как мои руки и ноги слабеют.

В то же мгновение, ее лицо выскальзывает из-под его туловища и  ее глаза, бессмысленно и с поволокой, неутолимого пока желания, мгновенье равнодушно и,  наслаждаясь, скользят, как бы сквозь меня. Затем, они, резко сужаясь, посылают мне такой взгляд, который, как бы отталкивают, бьет в меня. Ее глаза, как бы кричат: «Уйди, уйди! Ты мне мешаешь! Это мое»!

Следом, крутая волна плавно приподнимает и отделяет мое тело. Руки ослаблены, пальцы запоздало хватают пустоту и не я успевают зацепиться. И пока, я лечу, все еще не понимая, что же происходит, я успеваю, мгновенно подумать, что я так же хочу! Но не успеваю насладиться этой мыслью.

Удар! Погружение! Кувырок!

Меня завертело и стремительно потянуло в пугающую бездной глубь.

Следующее мгновение, руки и ноги  бешено дергаются и тело выкарабкивается.

Свет! Воздух, который безумно, как турбиной самолета, засасывают легкие. И тут же я понимаю, что с воздухом мне попадает вода и я в диком, срывающем кашле опять погружаюсь с открытым ртом. Безумно молотит сердце, нет мыслей. Голова не работает, не нужна, она отлетает. Только инстинкты, только рефлексы. Руки и ноги дергаются. Дрыг-дрыг, дрыг-дрыг.

Одна и последняя мысль. Боже! Спаси мя! Боже…

Мое волнение от этих ее слов рассказа так велико, что я не замечая того, так стискиваю ее руки, что они белеют. Смотрю ей в глаза и вижу, в них жалость и слезы.

Она замолкает, от того, что голос ее захлебывается, как будто бы, она и сейчас тонет. Несколько секунд тишины, за которые я осмысливаю это страшное и пугающее меня настолько, что я перестаю дышать. Меня так поражает сам факт того, что я все никак не могу принять, что она жива и это она, сама мне рассказывает, а не кто-то. И следом у меня срывается с губ.

- Как? Как же ты спаслась? Как ты выжила?!!!

На меня умоляюще смотрят ее печальные и  красивые глаза, полные слез. Я ловлю себя, на мысли, что эти ее глаза, могли ведь больше никогда не видеть, ни меня, ни этой комнаты, ни самого света. И эта страшная мысль меня обжигает, срывает с привычного настроения, и я чувствую, как мои глаза тоже наполняются слезами.

Все, что я слышу потом, через минуту, поражает меня не меньше того, что я только что услышала.

- Она. - Тихо и почти не слышно, произносит она.

- Она, спасла меня, Ингрид.

Потом, она, сначала тихо и почти не различимо, и ели слышимо, начинает говорить.

- Как я выбралась из глубины, не знаю. Инстинкты, наверное. Опять ловлю воздух, но вовремя успеваю, закрыть рот и когда волна меня накрывает, я успеваю поднырнуть под нее. Тут же на следующем гребне волны, как фотография, глаз мгновенно фиксирует. Я вижу, уже вдалеке, метрах в тридцати пяти, пятидесяти, вижу, как на корме мелькает голая, красноватая фигурка. Следом опять волна. Одна, ныряю, другая, ныряю. Наконец, изловчившись, гребу отчаянно и взлетаю на гребень. Опять, глаз, как мгновенная фотография. Чик. Пока ухожу в воду, разбираюсь, что вижу и чуть ли не кричу под водой. Понимаю, что спасена! Глаз, как печатает и отмечает, нашу лодку спасательную, которая красным пятном прыгает на волнах и в ней ту же голую, гибкую фигурку с веслом в руке.

Опять эти же кувырки на волнах. Пару раз вылетаю на гребень, но ее не вижу, только белое пятно паруса, Второй раз, тоже, ее не вижу, но вижу, что пятно паруса меняет форму и уже клонится вместе с мачтой в другую сторону. Ее не вижу. Наконец-то мне везет. С очередной волной  я, вылетая на гребень  волны,  вижу ее хорошо, даже успеваю взмахнуть рукой и отмечаю, что она тянет вверх весло.

Спасена! Спасена! Она меня заметила! Мучаюсь, барахтаюсь, но уже не так молотит отчаянно сердце и нет той ужасающей пустоты и обреченности к гибели. Нет, проносится у меня в голове, ты не утонешь, ты жить будешь!....

 Я притягиваю ее к себе, прижимаю голову к груди. Она покорно, совсем, как ребенок, беспомощно прячет лицо, в мягких и теплых подушках между моими  грудями. Я сразу же чувствую там, ее горячее, ели различимое дыхание. Следом, мелкое дрожание плеч. Она плачет беззвучно. Эта ее беззащитность, страх, тревога и боль произошедшего с ней, так поражают меня, что я следом за ней, так же плачу. Беззвучно, подрагивая, как и она, мелкой и частой дрожью.

Потом она снова.

- Когда я уже так выбиваюсь из сил, что не соображаю, где я, что со мной и все по инерции машу и машу руками. Пытаюсь плыть в ее сторону. Меня очередная волна щадит, и я оказываюсь, без всяких усилий с моей стороны, на ее гребне. Вижу только ее. Рядом. Она меня не видит и смотрит в сторону! Вот тут я так испугалась, что, несмотря на то, что уже выбилась вся из сил, и могу сейчас утонуть, я кричу. Нет, я ору. Ору диким, фальцетом.

- Ин..г..рид! Ин..грид!!!

Мгновенье и она прыгает в воду в мою сторону. Это я вижу. Потом почти ничего не вижу. Что-то с моим зрением, головой происходит. Все какими-то пятнами, кусками, размазано. И когда вдруг, прямо передо мной, появляется из воды ее мокрое, искаженное гримасой страха и боли лицо, я вообще отключаюсь на секунды. Только слышу ее крик.

- Держись! Держись! Я сейчас! Лодка уплывает!

Вот тогда-то я так испугалась, как, наверное, ни разу, с момента, как полетела в воду. Ведь если лодка уйдет, то нам конец….

- Господи! Родненькая!  – Шепчу я. Обнимая ее и сама чуть ли не погружаясь в эту самую пучину, сидя с ней на диване.

- Как же ты? – Поправляюсь. – Как же вы, спаслись?

- Да, так. – Как то так, буднично, вдруг, произносит она.

Я не понимаю, почему она так говорит мне. Только вижу, что весь этот рассказ ее так утомил, что она просто валится во сне, у меня на глазах. Я не успеваю ее даже перехватить, так стремительно она валится на диван. Меня это так удивляет и пугает. Я уже хотела вскочить, звать маму на помощь, как она, распрямляя ноги, с закрытыми глазами, шепчет, чуть слышно.

- Ингрид! Любимая…

Два часа, как мы сидим с мамой на кухне и все, что я от нее слышала, я пересказала, и мы с ней сопереживаем. Пару раз я заходила в комнату и прикрывала подругу, которая спала мертвецким сном. Я ее целовала в теплую щечку, гладила. Она тихо спала. Как Спящая царевна.

Мама сказала, что такое бывает с человеком, после сильных стрессов и испытаний. Так бывает у нее в роддоме. Потому они сразу мамочек, спать, спать! Еще, она говорит, что такое случалось с людьми сразу после войны. Это старая нянечка рассказывала, что на войне, девочкой была она. Поэтому долго не вспоминали. А я, то, дура! Давай, рассказывай! Вот, же!

Через два с половиной часа, к нам на кухню выходит подруга.

- Вы простите, меня! Что-то со мной происходит все время. Я все время хочу спать.

Мама и я мы ее успокаиваем. Суетимся вокруг, поим горячим чаем и как две дуры, все в глаза ей заглядываем. А они у нее никакие. Нет в них тех самых чертиков. Нет той веселости. Только грусть и усталость. Она пьет чай, мы молчим. Потом она.

- Только вы маме ничего не рассказывайте, она не знает.

Мы с мамой даже переглядываемся. А она видит наше недоумение и повторяет свою просьбу. Просит. Мама хотела ее расспросить почему? А я веду подругу от нее подальше. Знаю я нашу породу бабскую. Пока все до конца не разберемся, не отцепимся. Знала, что так не бывает в жизни. Всего в ней не понять и не разобраться. А надо, ли? Вот в чем вопрос?

Мы с ней опять сидим. Молча. Я вижу ее опустошенность. Вижу, как ей с трудом удается напрягать свою память и мне это все рассказывать. Я ценю ее стойкости и преданность, но что-то такое вижу в ней, чего не было раньше. Какую-то отдаленность. Спрашиваю об этом. Она на меня смотрит и говорит, что у нее после этого тура на яхте все в жизни меняется. Я ее переспрашиваю о нас. Она страшно и долго молчит. Я не знаю, что происходит, почему так? Когда же я, так же как моя мамочка начинаю выяснять, то она мне говорит.

- Я расскажу тебе все до конца. Хорошо? Послушай. – И она продолжает рассказывать.

- Я не видела больше ничего, я все время была без сознания. Только несколько раз, помню коротких мгновений, возвращения сознания, когда меня выворачивало, в диких приступах кашля, и я харкала водой, на днище лодки. По тому, как качало, я понимала, что я все еще в море. А потом, сразу же выключалась. Когда чувствовала ее холодное тело рядом. Подсознанием понимала, что спасла она.  Меня будил кашель, рвота и дикий озноб. Тряслась и опять проваливалась.

Проснулась ночью, от испуга. Сердце сжалось. Это смерть! Первое, что промелькнуло в сознании. Эта темнота вокруг. Потом, сразу же. Нет! Живу! Прыгает днище, лодку швыряет. Вода холодная, мотается по днищу, с шумом переливается. Ели глаза раскрываю. Веки тяжелые, свинцовые. Присматриваюсь. Вижу на дне, рядом, скрюченное, в три погибели, ее тело. Скорчилась, сжалась вся. Голая! Вода по нему ударяет каждый раз. Хочу сказать. Рот беззвучно открывается, слов нет. Шепот не слышный. Нахожу в себе остатки сил и, отделившись от круглого и холодно борта, переваливаюсь к ней. Тут же обливаюсь этой водой, на дне лодки. Ингрид холодная, мертвая! Все еще не понимаю до конца, что происходит, вдруг вся вскипаю жаром. Хватаю ртом воздух. Сердце больно колит, стучит дико, не ритмично.

Припадаю к ней. Обхватываю своими руками. Плачу. Дико реву и кричу.

-Ингрид! Ингрид!!!

Когда она шевельнулась, судорожно. Нет, дернулась. Я захлебнулась от радости. Захлебнулась так, как будто бы опять в волнах. Схватила ее негнущимися руками. Трясу и ору. Трясу, плачу и ору. И все сразу.

- Жива! Жива!

 И почему-то вдруг, матом. Как загнула! Да таким, что и сама не задумывалась, откуда я все это слышала. Когда ругалась, то откуда и голос тот прорезался. Все слышно.

Вижу, что она шевелится. Вода ей мешает, все время на тело ее набегает. Она трясется в диком ознобе. Наконец, смутно вижу, голову приподнимает и ели слышно говорит, но я слышу.

- Е… твою, мать.

Я ее обнимаю, тормошу. И обхватив руками, ледяное тело, сидя в этой жиже, кричу ей в самое ухо.

- Е.. твою, мать! Е… и повторяю и повторяю. Как, заведенная.

Сколько раз так мы с ней кричим, не знаю. Раз сто, двести. Потом начинаем все подряд, что знали, на что были испорчены. И нас это мат греет! В самом деле! Я не шучу.

Потом весело становится. Начинаем смеяться. Дико, конечно. Но все это и мат этот трех этажный и смех без причины, все работает на нас, согревает. И уже не кажется мне, что мы одиноки в этом беспокойном океане. Что нас уже ищут. Что к нам спешит Марек.

Теперь вода, что холодной ванной мешает нам жить, должна вылететь за борт. Зачерпываю ее ладонью, проливаю. Потом присматриваюсь и замечаю мешок. Он не был заметен. Изготовлен мешок из тех же материалов, что и лодка. Понимаю, что в нем наше спасение. Схватила руками, пальцы не слушаются. Зубами тяну за конец. Господи, думаю. Хоть бы это был нужный конец! Ведь если я затяну узел, то не развяжу. Сил нет, пальцы не слушаются. Все! Спасение! Ору!

- Вот! – Кричу и тычу Ингрид, в лицо. – Вот радио!

Обе сходим с ума. Не видно пока ничего. Я его в руках держу, кручу, как обезьяна, мобильный телефон. И все хочу кнопки нажать. Ингрид, кричит.

- Не смей! Слышишь, не смей! Это не радио! Это ответчик!

- Какой, ответчик? Ты, что? Это радио!

-Да нет, же! Это спасательный ответчик. Как это по-русски? Это, ну…

Я теряю всякую мысль ее. Тормошу за плечи так, что вижу, смутно, как мотаются на ее груди эти самые бульбочки сосков.

- Что, это! Что?

- Дай мне! Дай сюда!

-Не отдам, скажи, что это такое? Ты меня дуришь, это радио. Смотри!

-Нет! Это радиолокация!

- Какая такая, локация? У тебя бред!

- Нет, слушай, милая! Послушай меня, прошу! Хоть один только раз, послушай! Умоляю!

И тут я замечаю, что светает. Смутно видны ее контуры, наше убежище. Может этот рассвет действует, может ее призыв, но я его слышу. Так, как могу, осторожно передаю ей этот приборчик. А он так похож на радио. Она склоняется над ним, а потом я слышу. Пик, пик, пик! И огонек малюсенький вспыхивает.

- Что, что ты включила, милая, любимая. Что?

- Я маяк включила. Ответчик. Если нас ищут, то найдут. Сразу найдут. Он работает на частоте  аварийной. Не помню, сколько там чего. Марек мне показывал и говорил, как надо его включать. Что будет. На, читай.

 Я наклоняюсь. У меня перед глазами вспыхивает огонек и при его вспышке, ели видные латинские буквы. «SF» потом цифры: сорок два, пятьдесят один или еще какие – то. Я их читаю вслух, как молитву.

- Это Бельгия. Прибор называется, спасательный ответчик!

- Ингрид! – Кричу.  – Ингрид! Ты молодец! Ты умница! Дай я тебя поцелую.

Наваливаюсь на нее и мы, в этой воде с мочой,  рвотой и еще чем-то, целуемся. Губы холодные, но живые. Они, если сильно прижаться, теплеют каждый раз. Мы с ней так начинаем целоваться, что я чувствую не только эту воду и ее холодное тело, но и то, как мое оголенное до пояса тело начинает теплеть.

Я уже не понимаю, что делаю. Это безумие какое-то. Ее обнаженное тело меня тянет к себе, я касаюсь, притискиваюсь к ней, мне безумно хочется им обладать. Но все вокруг мешает. Особенно эта вода. Отрываюсь от нее и говорю, что надо все, что есть в этом мешке проверить. Она вовремя останавливает меня и говорит, что сначала надо вычерпать воду, иначе все замочим. Мы с ней, как заведенные, ладонями черпаем и сливаем воду. Ты представляешь себе, как это. Ладонями, несколько десятков литров воды вычерпать?  Потом я соображаю. Прошу Ингрид присесть и принять на руки то, что я из мешка вытащу. Вытаскиваю три ракеты, нет, говорит Ингрид, не ракеты, а фальшфейер, потом какой-то пластиковый мешок, пачку чего-то, видно съедобного и все. А вода? Где же вода? Спрашиваю Ингрид, а она пожимает плечами. Потом говорит, что вода не может так долго храниться и ее просто не положили.

- То, есть, как это не положили?  - Возмущаюсь я. - Все положили, а воду, что?  Ищи!

Пустой мешок меня осеняет. Сначала плохо, а потом, приспосабливаюсь и начинаю вычерпывать им воду. Невероятно, но может от того, что она нам так надоела, мы ее приканчиваем. Пока возились, рассвело. Океан успокаивается, лодку не так уж и мотает. Вокруг, куда не глянь плавные валы воды. Нас качает, но уже совсем не так, как было вчера. Нет пенных гребней, да и амплитуда другая. Пологие валы, длинные. Рассвело уже так, что вот, вот выскочит солнышко. Мы с Ингрид сидим, тесно прижавшись на дне этой вечной качели,  что таскает нас по волнам Атлантики, жуем пресные галеты, которые нам кажутся вкусными, как пирожное. Я прошу ее рассказать мне, что ни будь, и она начинает тихо рассказывать мне то, чего я никак не ожидала.

Она говорит обо мне. Что она меня сразу приметила, когда я так на нее не дружелюбно глянула. А потом, она мне рассказала, как ловила меня на свою рыбку. Так она мне о своей киске, губастенькой, говорила. Потом стала говорить, как уговаривала Марека. Как тот ей все не давался в руки. И как она меня ночью увидела рядом,  уже хотела трогать, а я на палубу ушла. Потом, как она меня видела, там в каюте. Как я своей лодочкой баловалась и как ей, тогда хотелось прилечь со мной рядом и трогать меня и себя. И как она ночью мачту Марека поднимала, а все время обо мне думала. Мачту, это я так подсказала ей. И ей это слово очень понравилось. Как она к себе мою руку положила и как завелась, а потом не удержалась и сама меня трогала. Как я выскочила, а Марек со сна не понял, что было. Напомнила мне наш разговор о ней. Потом сказала, что с Мареком договорилась, чтобы он на бак не ходил. Бак, это палуба на носу, пояснила она. Тот протестовал и она ему себя пообещала. И как видела меня, как я за ней все время наблюдала. Мне стыдно стало, и я попыталась уклониться от продолжения разговора. А она опять все о том же. Тогда я ее прервала. А она, мне. Теперь ты расскажи. Я замялась, а в голове все то, что она рассказала. И тогда я ей стала рассказывать о себе, ей. Такая беседа не могла закончиться просто так. Мы обе это понимали, но все не решались признаться друг, дружке. Фактически этот разговор был признанием в любви….

Она замолкла. Я молчала. Опять, уже который раз, мы, молчали с моей лучшей подругой, сидим на диване и молчим. Да и о чем говорить? Что не ясно? Пока молчим, я все начинаю на свои места расставлять. Теперь мне понятна ее молчаливость и отдаленность. Ясно все. Сердцу то не прикажешь?

Мама уже несколько раз все порывалась зайти и что-то предложить нам. Я ей, молча, мотаю головой. Нет, не надо. Оставь нас в покое.

Наконец она мне начинает пояснять, а я не хочу слышать ничего. Мне так больно! И я ее спрашиваю.

- Ну, если все так. Зачем же ты мне все это рассказываешь? Ведь мне же больно!

-Потому и рассказываю, что мне не хочется расставаться со своей лучшей подругой. Хочу я тебе все рассказать, чтоб ты меня правильно поняла и если можешь, простила бы. Мне же ведь тоже больно. Мне не забыть твоего первого  в жизни поцелуя, не забыть твоих губ. Но если бы ты, также почувствовала, как я, то я бы не смогла с кем-то другим, не смогла. Ведь я же так и не дождалась от тебя признания или всего того, что мне хотелось, получить от тебя. И не взамен на свои чувства, нет. Просто почувствовать тоже с твоей стороны, что я для тебя что-то значу. Я чувствовала, что ты меня целуешь и тебе это нравиться, все, что касается всего этого, что запретно и что со мной, а тебя моя душа, моя внутренность не интересуют! И не покривлю я душой, если скажу, что попала я в такую ситуацию, когда не просто всем я была обязана этой мужественной женщине, а самой своей жизнью. Чем мне можно было ее отблагодарить за это, что сделать?

Не осуждай меня. Чем могла, тем и благодарила. А благодарность моя попала на такую благодатную почву, что обернулась ко мне такими чувствами и такой преданностью, что всю мою жизнь перевернула.

Ну, а теперь, если сможешь, дослушай. Я с тобой хочу быть честной, откровенной, как с самой близкой подругой.

- Признались мы во взаимных чувствах. А что же дальше? Две вещи занимали тогда меня. Как спастись и как с женщиной заниматься любовью.

Сначала я думала о том и признаюсь тебе честно, как могут две женщины любить друг, друга. Ведь я же не опытная, понятия не имела, как. Этих, ну, членов таких, чтобы проникать в женщину, нет  же у нас. Думаю, а как тогда?  Мне же и в голову не приходило, что природа такими средствами для любви снабдила женщин, что только ее тронь, где нужно, и она, от счастью, полетит. Пока я разбиралась с этим вопросам, Ингрид начала действовать. И как стала меня трогать по всему телу, так я сразу же затрепетала. А она, сначала ручкой, потом поцелуи. Все так здорово, эротично. Ты представляешь себе? Океан, никого, и на лодочке две голые бабы, которые в любви признались только что и ищут поддержки своим чувствам на теле подруги. Не успела я опомниться, как голова моя закружилась и я повалилась ей прямо в ноги. А она, меня продолжает целовать. Губы ее потрескались, запеклись. Казалось бы, что это за поцелуи такие? А мне так приятны они, так мне хорошо. Забылась я, где, я, что со мной. Плыву в океане любви.

 А она целует и все ниже, все ближе к заветной цели приближается. Я, от тех ее поцелуев, вспыхнула вся, жарко мне, жжет меня жар изнутри такой, что брось меня в воду, пар поднимется. Разложила она меня, плавки сняла и раз их, легко, так, ручкой. Отшвырнула за борт. Я вспыхнула и хотела уже прыгать за ними, а она мне говорит. Уж если я буду найдена голой, то и подруга моя пусть будет такой же. Пусть думают, что угодно. Я не на шутку испугалась. Думаю у нее не все дома, с ума сошла. Сейчас трахнет меня и за борт. И пока она меня раскладывает, на дне лодочки и ноги мои в стороны мостит, я ей говорю. Это почему же говорю, нас должны найти голыми, а не спасти голыми? Что? Не будет спасенья? А она нежная такая, мягко так, трогает меня всю, а я боятся ее начала, терплю. Так, что, говорю? Маяк, это липа? Придумка? И никто нас не слышит? Волнуюсь. А она так спокойно, ко мне лицом вниз припадает и меня язычком между ножек. Раз! Раз!

Боже! Я в ужасе от всего этого. Нет же спасения никакого. Я с маньячкой, посреди океана. Ведь что она со мной делает, думаю, такое только маньяки себе позволить могут. Пока думаю, она меня, как прижмет своим языком, как тронет! Боже, правый! Все, думаю. Сейчас распробует. А потом? Как возьмется, за самое мое нежное место, за самое вкусненькое местечко да, как цапнет?  Я уже стала на помощь, в мыслях, мамочку свою звать. Не помогла мне мамочка. Я так, вдруг, срываюсь от ее этих касаний, лизаний и всего того, что она там в моей лодочке вытворяет. Просто сбесилась, как будто. Откуда же мне было знать, что так у женщин встречи любовные происходят. Что язык для женщины, что жало для змеи. Что она им все вокруг трогает, что нежнее ее языка нет ничего слаще в сексуальной жизни женщины. Что наш орган так создан, что язык и клитор они друг дружку стоят. И что так, как это сделает женщина, женщине никто так нежно и чувственно не сделает. Ведь она через эти прикосновения, как бы сама, на моем месте оказывается. Как будто сама себя ласкает. Что-то она такое тронула, я прямо взвиваюсь. Меня как тряхнет, словно током ударило. Хочу крикнуть ей.

- Уйди, отстань!  - А вместо этого.

 - Еще, еще, прошу тебя! Сделай еще раз так!

Не управляю собой. Справиться не могу. Отказаться от этих касаний не могу. Жду их и если не получаю, еложу попкой, ищу ее язычок. Потом она ко мне как припала и глубоко так, язычок свой, жало любовное завела. Тронула там у меня, чувствую, что она лезет ко мне в самую дверцу, закрытую. Ту, самую, девичью, невинность, которой, свою прикрываю. Взвыла я. Не человеческим криком, как закричу.

- Нет! Не надо!

А у самой внутри голос похоти кричит. Давай! Отдавайся! Пора!

Я видно так разошлась, что она уже отрывается и громко так, страстно говорит.

- Сейчас, милая, потерпи! Я сейчас, еще немножечко там и ты кончишь!

 Она опять там и трогает и сосет и еще, что-то такое, что я уже ели сдерживаю себя. Я вся жду этого, того самого момента. Весь мир исчезает, все эти океаны, лодочки. Я жду только ее мою неопытную, маленькую лодочку, которую опытными касаниями подправляют и ведут ее к тому моменту, когда случиться он, такой желанный, такой нестерпимый миг. Все, еще немного и …

Ты, представляешь? Я так ждала этого, что чуть не пропускаю свое, наше спасение!

Вдруг гул, да такой, что все вокруг начинает вибрировать и дрожать. Затем очень быстро, этот гул налетает и большая тень, проносится низко и с шумом, даже с грохотом надо мной и ей. Не знаю, что они видели, что думали. Но мы с ней, как обезумевшие вскакиваем, чуть ли не вываливаясь и продавливая пол, нашей лодочки, пытаемся не упасть на волне и, придерживая, друг, дружку машем рукой самолету, который широкой и низкой дугой чертит небо, почти у самого горизонта. А потом, превратившись в точку, вдруг начинает расти, прямо на наших глазах. А затем со страшным ревом и грохотом так низко проносится над нами, что мы приседаем в испуге.

Отлетает быстро, но мы видим, как он, удаляясь, качает по сторонам, крыльями.

Все! Мы спасены! Обхватив, друг, дружку, валимся на дно лодки и безумствуем в поцелуях.

Примерно через три часа на горизонте, который мы без устали и сменяя, друг, дружку, обшаривали глазами, все это время, замечаем белой пятнышко. Это пятнышко, сначала, то появляется, то исчезает на волнах. Примерно, через полчаса, это пятнышко уже различимо, как парус. Теперь наша очередь. Ингрид хватает фальшфейер и зажигает его рывком. Я ее придерживаю, а она, раскачиваясь на волнах и рискуя упасть, стоит вытянувшись голой стрункой, с ним, на вытянутой вверх руке и сигналит. Он догорает и с шипением пляшет несколько секунд на воде, озаряя все вокруг ярким оранжевым светом. Мы смотрим на его агонию, как завороженные и опять же,  чуть не пропускаем ракету, что горящей и красной дугой уходит в небо, с яхты, в нашу сторону.

 Теперь только мы понимаем окончательно, что нас спасут. Ждем и мучительно долго ждем приближения паруса. Каково же было наше удивление, когда мы, сначала обознавшись, на ярко-оранжевый парус в носу, принимаем яхту за чужую. А потом, вдруг взрываемся радостными воплем восторга, когда видим, как эта огромная яхта, плавно поворачивает рядом и ложится в дрейф. На ее корме название, такое родное «Лимит».

- Матка Бозка! Роджиес, родзийковач Бога!   - Это, что-то того, « Матерь, божья! Ну, слава, Богу»!

 Слышим знакомый и такой родной голос Марека.

 Ну, а что потом. Потом встреча. Поцелуи и мы в мертвецком сне валимся спать. Но все, только после того, как, вдвоем, выпиваем, ведро воды, не отрываясь. И Марек, обливает нас, уже спящих, прохладной и пресной водой, а потом тащит голых, в каюту. Я уже засыпаю, как слышу нашего капитана, который что-то такое говорит на английском, а потом благодарит. И это, сенк, ю, сенк, ю. Сенк ю, вери матч! Так и застревает в моей голове.

Просыпаюсь внезапно. Что это, что за низкий потолок. Я где? Неужели уже в… Потом чувствую, что меня, вместе с моим страхом, плавно проваливает вниз, а затем, облегая тяжестью тела, приятно придавливает спиной к постели.

Я просто взрываюсь радостной мыслью того, что я все еще тут, на яхте. Я живу, я плыву!

 Плыву, в блаженстве осознания самого факта, продолжения жизни. Следом проваливаюсь, от счастливого безвременья, моей новой жизни и тяжелого сна.            

На вторые сутки я просыпаюсь от мягкого тепла, которое окутывает меня и будит, залежалыми, без движений, мышцами.          Мы, все так же, на яхте и она спокойно переваливаясь и раскачиваясь, на легких волнах, движется. Я это начинаю понимать, по скользящим ударам волны, по шуму их за бортом. Голова тяжелая. Мне очень хочется пить. Себе говорю с усмешкой. Что? Еще не напилась?

            Медленно сползаю с постели, цепляюсь, словно пьяная, руками и лезу за переборку на камбуз, где припадаю и жадно пью воду. Ослабеваю так, что уже на четвереньках ползу по трапу. Я даже не задумываюсь, в чем я одета, и одета ли я вообще.

Солнце! Яркое, теплое солнце! Боже, как радостно, как легко! Я жива!!!

 Как только моя голова появляется над комингсом люка, я тут же встречаюсь с радостным и удивленным взглядом Марека.

- Матка Бозка! Жива!

-Привет! – Говорю я. – А где, Ингрид?

А потом, щурясь от яркого света и радостных, теплых, солнечных лучей, добавляю.

-А где, твоя капитанская шапка? Где твой шезлонг? 

- А, они там. – Марек машет рукой за спину, в сторону за корму.

- Океан был злой!  Ой, как же он рассердился и забрал мою капитанскую кепи, шезлонг и шорты, в придачу.

А еще разломал, порушил на яхте. Так, что не пугайся! Это он из-за тебя так рассердился. Не получил того, что уже тащил к себе в угощение! Не поимел! 

Я отворачиваюсь, и, вяло цепляясь за поручень, тащусь на бак, нос яхты. Стараюсь не смотреть на воду, ели переступаю босыми и слабыми, дрожащими ногами. В спину слышу что-то еще, различаю слова, типа «поимел, нет, не поимел». С полупьяного состояния не понимаю. Кто и кого поимел?

Вижу ярко-оранжевый парус, вместо белого на носу, и сразу же вижу, Ингрид. Она, как ни в чем не бывало, лежит себя на животе, подсвечивая солнышку голой спинкой и попкой. Накрылась с головой и что-то рассматривает.

Присаживаюсь и то ли от качки, то ли от слабости, или того, что я так хочу, я сажусь, низко нагибаюсь и нежно целую ей попку. Она обжигающе горяча.

Из-под накидки выныривает испуганное лицо и тут же расплывается в счастливой улыбке.

- Ну, как ты? Ожила?! 

- Ожила. Спасибо, что спасла!

- Да, что там. Зачтется. Ему спасибо скажи, Мареку. Это он яхту так вывернул сразу, что сумел нас не потерять и спасти. А потом сразу же связался по радио и помощь вызвал.

- Нет. Это ты! Ты меня вытащила! Спасибо! Спасибо всей моей жизнью.

Не сдерживаясь и целую ее в плечо, в голову, в шею, которую она открывает навстречу моим поцелуям, нагибая голову. Все время шепчу ей: «Спасибо, спасибо, спасибо».

Потом.

Мы уже час лежим вместе. Она рядом. Вспотела. Я все еще не могу успокоить свое тело от этого бешеного натиска, нахлынувших чувств, эмоций. Мне так хорошо, легко, но я так устаю, что все время проваливаюсь, в сладкую дрему, в которой лечу, ощущая только ее.

Я чувствую ее теплую, нежную руку, тонкие пальцы, которые нежно и осторожно ползут по моему телу, вызывая следом теплую волну ожидания и тепла. Я не хочу проваливаться в дрему, но ничего не могу с собой поделать и лечу, плавно раскачиваясь вместе с яхтой, любимой и всем этим океаном, небом.

Ее прикосновения губами, вспышками вырывают меня, из ватного дрема и я, не успевая ими насладиться, опять проваливаюсь в сладкое небытие.   Потом вспышки ее поцелуев там, туда! Ой! Ах! Как же мне… Ее язык там, он скользит, я секунды чувствую это блаженство и опять валюсь. Не хочу, жду, жажду, томлюсь. Но все время проваливаюсь и не хочу этого. Хочу того, другого. С этими мыслями отключаюсь.

Проснулась от того, что мне неудобно, жестко. Отлежала руку, она онемела. Не открывая глаз, тру, ее свободной рукой. Ощущаю прохладу, шум воды, дуновения ветра и ставшие такими привычными ощущения движения яхты. Открываю глаза и ничего не узнаю. Темно, лишь на самом топе, верхушке мачты, ярко светит  вверху, белый огонь фонаря. Светит не мне, а в темноту. Опять засыпаю, вспоминая  и счастливая. Как же мне хорошо жить! Как же это прекрасно! Шепчу себе.

- Я живу! Боже, ты слышишь?

Боже слышит, Боже знает. Наутро меня будет крик Марека. Меня зовет мама.

- Доченька! Доча! Как ты, у тебя все в порядке? – Сыплются ее вопросы.

И не давая мне ответить, она взволнованно говорит о шторме. Она говорит о том, что они чуть не утонули, что вода их яхту чуть не утопила, потому, что сорвала люк, но они откачали воду.

Что из-за шторма не спали две ночи, не смогла сообщить, что их шторм отогнал на 350 миль. И что мили, почти в два раза длиннее километра. И еще, что-то такое же, все в том же духе.

Рядом  Марек и Ингрид. Я вижу по лицам, как они напряженно прислушиваются к нашему разговору. О чем и как говорить, они мне не говорили, но теперь я знаю, что я не обмолвлюсь с ней о себе, ни словом. Когда я прощаюсь и откладываю микрофон, меня душат слезы и я, обернувшись, плачу обидно на груди Ингрид. Она меня придерживает одной рукой, а второй гладит волосы.

- У меня тоже так было с мамой. – Внезапно тихо говорит она.

- Я думала раньше, что маме моей все так и будет интересно узнать, что со мной, где я, чем живу, кого люблю. Что она так и будет, как в детстве, все обо мне знать, все время советовать и воспитывать. Обижалась, за ее пустопорожнюю болтовню по телефону. А потом, поняла. Что я выросла. Поняла, что я стала самостоятельным человеком и живу, дальше буду жить без нее. Буду ее жалеть, но жить буду сама.

Ты поняла меня, любимая девочка? Ты поняла, что ты уже повзрослела?

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Часть вторая

Из книги Осирис автора Холландер Ксавьера

Часть вторая


Часть вторая. Andantino

Из книги Сто осколков одного чувства автора Корф Андрей

Часть вторая. Andantino ...Боже, да не улыбка ли мелькнула за готическим фасадом этой музейной пифии?...С Черным Она познакомилась месяц назад. Черный – это тот, что сидит за роялем ближе к залу. Его хозяйство – верхние октавы. Арпеджио, гаммы, капель нечаянных радостей и малых


Часть вторая

Из книги Дамские пальчики автора Лазорева Ольга

Часть вторая


Часть вторая

Из книги Спелая ягода автора Лазорева Ольга

Часть вторая


Часть вторая

Из книги Эротический задачник автора Болтогаев Олег


Часть вторая

Из книги Откровение, или Мужчина по вызову автора Новикова Юлия

Часть вторая 11. Сбежав с урока физкультуры, Денис и Анжелика уединились в классе. Денис может услышать человека, идущего по коридору, за 7 метров до двери их класса, а Анжелика за 3. Чтоб привести в порядок свою одежду, Денису требуется 5 секунд, а Анжелике 11. По коридору со


Часть вторая

Из книги Галиани автора Мюссе Альфред Де

Часть вторая Я не находила себе места. С каждой минутой, приближающей меня к заветным девяти часам, во мне росли неуверенность и страх.«Как начать? Что сказать? Как себя вести?»Мысли сводили меня с ума. Я металась по квартире от кухни к спальне, от спальни к ванной комнате и


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Из книги Разочарование разбуженной девочки автора Кукла Роузи

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Я был убежден, что Фанни относилась к графине с отвращением и полным отрицанием. Я дарил ей всю свою нежность, самые страстные ласки. Но ничто не могло сравниться в глазах Фанни с восторгом ее подруги. Все казалось холодным по сравнению с той губительной


Часть вторая

Из книги Бест – лучшая автора Кукла Роузи

Часть вторая Я еще держала в руке свое спасение. Мне достаточно было только нажать кнопку, и долетел бы к ней, моей мамочке, мой призыв о помощи и спасении. Только она одна могла во всем белом свете помочь, сберечь меня!  Мамочки! Родные наши, единственные! Не отворачивайтесь


Часть вторая. Гвоздик

Из книги Просветленный секс [Нечто совершенно иное] автора Дейда Дэвид

Часть вторая. Гвоздик Приехала в гости, домой. Я уже заканчивала учебу и даже работала в смене, вместе со всеми. Швея — мотористка. Ужас, какой — то! Сама не заметила, как меня в этот омут затянули. Сначала мать. Давай учись и работай на фабрике. Мы им за все благодарны и в


Часть вторая

Из книги Путь настоящего мужчины автора Дейда Дэвид

Часть вторая *** Подразумевается, что у рабов не может быть обычных человеческих чувств. Полагается ли рабу испытывать что-то, кроме желания услужить хозяину и радости от исполнения его воли?С последним у Айсена трудно было всегда, но он совершенно точно знал - раб НЕ


Часть вторая ОТНОШЕНИЯ

Из книги Стратегия семейной жизни. Как реже мыть посуду, чаще заниматься сексом и меньше ссориться автора Андерсон Дженни