Глава 11

Глава 11

Сторожевые собаки и автоматы. Чему я удивляюсь?

В начале подъездной дорожки возвышались две двухэтажные башенки, образующие арку над коваными железными воротами. Перед ними стояли вооруженные люди в форме с рычащими собаками.

Наш водитель опустил окно и заговорил с охранником, который, казалось, всё старался меня рассмотреть. Полагаю, им всем было интересно, как выглядит потерянная дочь Ковалёва.

Ворота распахнулись, и мотор заурчал. Когда створки за нами закрылись, Севастьян немного расслабился, как тогда, в самолёте, едва мы взлетели. Выражение его лица стало чуточку менее угрюмым.

— Что ж. — Я удивленно выдохнула. — Совсем другое дело.

— Охрану к твоему приезду усилили. Ковалёв не допустит никаких случайностей. Но бояться не стоит. Мы не позволим ничему с тобой случиться.

— Я не боюсь, я просто никогда раньше не покидала Корн Белт. А теперь это…

— Я знаю, зверек. — Я заметила, как он посмотрел на мои сплетенные на коленях пальцы и подумала, что ему вновь хочется взять меня за руку. Но он сдержался.

Водитель ехал по извилистой дороге через парк с чередующимися лужайками полей для гольфа. Сквозь низко висящие облака начали пробиваться солнечные лучи.

Я хотела уделить внимание каждой детали, чтобы запомнить свой первый приезд сюда, но снова и снова отвлекалась на Севастьяна.

Пока мы ехали по милому деревянному мостику, я заметила, что он меня изучает. Наблюдает за моей реакцией на окружающую обстановку?

Растительности вокруг стало больше, густой лес приобретал осенние краски. Листва берёз и других деревьев являла собой буйство оранжевого, красного и золотого — золотого, как цвет глаз Севастьяна.

Когда мы подъехали к огромной постройке на берегу озера, я воскликнула:

— Это оно? — Стены и колонны были цвета слоновой кости, черепичная крыша венчалась тремя медными куполами, зелёными от патины. — Купола! О, это великолепно! — Никаких мрачных советских монолитов. Отражение этого строения в зеркальной глади озера придавало всей картине оттенок нереальности. Я влюбилась и готова была признать, что чувствую себя как дома…

— Это озёрный павильон. — В ответ на мои поднятые брови Севастьян пояснил, — место, где гости могут выпить чаю.

— О. — Мы поехали дальше.

По пути располагалась конюшня с не менее чем полусотней денников.

— Сколько здесь всего лошадей?

— Десятки. Ковалев любит животных.

Белые тигры, ау? Может, он держит в клетках медведей?

Когда мы повернули, впереди показался особняк. Нет, не особняк — дворец.

У меня челюсть отвисла.

— Вот он, — сказал Севастьян.

От основного трёхэтажного здания в обе стороны далеко раскинулись два крыла. По размеру они походили на городские дома, но обладали куда большим очарованием. Я поняла, что озёрный павильон был миниатюрной копией особняка. Лучи клонящегося к закату солнца отражались от куполов.

— Я… это…

— Это бывшая царская резиденция, — сказал Севастьян. — Двадцать лет назад она находилась в плачевном состоянии и ожидала реставрации, как историческая ценность. Ковалев купил её и кропотливо восстановил.

— Так это историческое здание. — Моё сердце заколотилось. — Ты не сказал, что я буду жить в… в истории.

Лимузин припарковался рядом с цепочкой высококлассных автомобилей всех видов и моделей. Прежде чем водитель смог дотянуться до моей двери, я уже выбралась наружу, Севастьян — за мной. Я задрала голову вверх.

— Впечатляюще, — в конце концов смогла произнести я.

Севастьян удовлетворенно кивнул.

— Horosho. Я рад.

— Это, должно быть, Наталья Ковалева! — Из огромных медных дверей появился молодой человек примерно моего возраста. Когда солнце осветило его лицо, мой рот открылся. Он был… сногсшибательным. Его русые волосы были модно подстрижены, черты лица — почти идеально симметричны. Его дьявольские яркие серые глаза светились интеллектом.

Я едва обрела дар речи после вида особняка, как мой несчастный мозг снова переполнился.

— Это Филипп Люкин, — представил его Севастьян тоном, полным осуждения.

Если Севастьян обладал суровым обаянием и сексуальностью, то Филипп был ослепляюще красив. Пока я пыталась вспомнить, как разговаривать, Севастьян добавил:

— Он твой кузен.

Как некстати.

Филипп поспешно заметил:

- Дальний, из совсем другой линии и всё такое. — У него был британский акцент. Он одарил меня милой улыбкой с ямочками и идеальными зубами.

Филипп протянул руку вперёд, чтобы хлопнуть Севастьяна по спине:

— С возвращением, bratan!

Выражение лица Севастьяна остановило Филиппа от прикосновений.

— Никогда не называй меня братом.

Ух ты. Севастьян вёл себя так, будто Филипп только что перерезал обнаженный нерв.

— Как скажешь, — невозмутимо сказал Филипп. — С возвращением, всё по-прежнему. Я знаю, что ты рад окончанию этого длительного задания.

Неужели все думали, что для Севастьяна я была лишь работой? Тягостным заданием, оторвавшим его от дома на месяц? Ведь это было не так, правда? Может, я плохо помню его реакцию на меня. Хотя, после его ледяного ухода сегодня, я могла бы и задуматься…

Филипп раскрыл объятья:

— Ну, кузина, давай обнимемся.

Получив неприятный укол от того, что меня посчитали заданием, я позволила Филиппу себя обнять. Отстранившись, бросила взгляд на Севастьяна, который стоял, стиснув зубы. Происходящее ему явно не нравилось, неужели ревнует?

Переведя всё своё внимание на Филиппа — с удовольствием — я спросила:

— Ты живёшь здесь?

— Могу, — ответил он, игриво добавив, — теперь, когда в Берёзке появилась ты, я буду бывать здесь чаще. Мне не рассказывали, какая ты потрясающая.

Мой анализатор мужчин начал подавать сигналы, но понять, хорошие они или плохие, я не могла. Если я чувствовала какую-то неловкость, то это, скорее всего, из-за реакции Севастьяна. Я решила сменить тему.

— Твой английский идеален. — Севастьян тоже говорил безупречно, но, в отличие от Филиппа, с сильным акцентом. — Ты воспитывался за границей?

— Я учился в Оксфорде и там же получил MBA. Сейчас вернулся. — И чуть мягче он добавил, — пытаюсь осовременить бизнес твоего старика, переведя его в новый век. — У главной двери он предложил мне свою руку, — Пройдём?

Меня что, вот так просто сдали из рук в руки? От Севастьяна к Филиппу? Сначала я была взбудоражена. А теперь чувствовала себя не в своей тарелке. И всё же умудрилась улыбнуться.

— Полагаю, да.

— Я проведу её в дом. — Ладонь Севастьяна собственнически сжала моё плечо, посылая сквозь тело волну удовольствия. Мне захотелось на нём повиснуть.

Улыбка Филиппа чуть поблекла.

— Я справлюсь. Уверен, ты устал от наблюдения.

Севастьян не произнёс ни слова, ему и не нужно было. Один мрачный взгляд, и Филипп отступил.

— Полегче, Сибиряк. — Он добродушно рассмеялся. — В любом случае у меня есть кое-какие дела. Увидимся вечером, кузина. — Он пошёл к веренице припаркованных автомобилей.

— А где твоя машина? — окликнул его Севастьян.

Не замедляя шаг, Филипп отозвался:

— В сервисе.

Я уставилась ему вслед, потому что от Филиппа невозможно было оторвать глаз. Как от удаляющейся кометы.

Когда я вновь обернулась к Севастьяну, тот выглядел так, словно готов был заскрежетать зубами.

— Остерегайся его. Внешность обманчива.

— Если бы я тебя не знала, то подумала, что ты ревнуешь.

— Дело не в этом, — произнёс он, проворачивая на большом пальце кольцо. — Идём, — махнул он мне, перешагнув через порог.

Войдя внутрь, я ахнула от окружающей роскоши. Массивная лестница грациозно поднималась вверх, начинаясь в просторном фойе. Под нашими ногами сверкал мрамор. В нишах были расставлены изящные статуэтки, а стены украшали картины, написанные маслом. Вопреки моим опасениям, в обстановке чувствовалось море вкуса.

Когда одетый в униформу слуга принял наши пальто, мне показалось, что меня лишили слоя комфорта. Из фойе Севастьян повёл меня по длинной галерее, в конце которой располагались массивные деревянные двери. Мы остановились прямо перед ними.

— Здесь его офис.

Я смотрела на двери, полная мрачных предчувствий. До этой секунды мысль о встрече с биологическим отцом была отдалённой мечтой, неправдоподобной надеждой. Я пригладила волосы, поправила свитер.

— Пойдём. Он тебе понравится, Натали. — Казалось, сила Севастьяна проникает и в меня.

Слабым голосом я спросила:

— А я ему?

Он взялся за ручки дверей. Уставившись прямо перед собой, он пробормотал:

— On tebya polyubit.